На противоположной стороне площади я приметил какого-то типа в кожаной куртке, обвешанного камерами, как сушеными головами. Тип навел на нас объектив.

– Несс…

– Улыбайся, – скомандовала она и, поднявшись по ступеням, распахнула двери Церкви.

Я поплелся следом, но застыл на пороге, парализованный от мысли переступить эту невидимую границу. Мне стало трудно дышать, адреналин после стычки с подружкой Барри еще не выветрился; я услышал, как защелкала камера папарацци, и схватился за грудь, пытаясь унять жгучую боль под ребрами. Эмбер взяла меня под руку и завела внутрь.

В нос ударил знакомый запах пота, смешанный с химозным ароматом клубники. Стены перекрасили, но шкафчики, проржавевшие настолько, что это уже походило на дизайнерское решение, стояли где и всегда, и диваны, хотя и новые, располагались на прежних местах. Из одной студии доносился барабанный бой, из другой – звуки фортепиано. Я словно вернулся в Церковь за неделю до постановки «Гамлета». Двустворчатые двери Зала № 1 были закрыты.

Пока Несс звонила тому, кто должен был нас встретить, в вестибюль влетел щупленький человечек.

– Адам! – закричал он, всплеснув руками. Аккуратно подстриженная бородка и прямая как палка спина придавала ему сходство с официантом. – Адам Сили, ну надо же! – Он долго тряс мою ладонь обеими руками, не переставая восхищенно кивать.

– Джордж Пивач, заведующий кафедры актерского мастерства, – представился он. – Легендарная двадцать восьмая группа. Я из тридцать девятой.

Разумеется, он тоже учился в Консерватории.

– Приступим? – сказала Несс, закинув волосы за плечо.

– Я подумал, что первый зал будет смотреться на снимках лучше всего, – бросил он на ходу, увлекая нас за собой.

Ванесса быстро покосилась на меня, прежде чем последовать за ним.

В зале мой взгляд мгновенно устремился к балкону над сценой. Я ожидал увидеть черный занавес, привязанный к столбику балюстрады, и висящее на нем тело. Несколько секунд сверлил взглядом пустоту, почти убеждая себя, что оно там, но ничего не увидел.

– Адам?

Ванесса кивнула на неф, где собралось гораздо больше людей, чем я ожидал. Съемочная группа. Несколько педагогов, Агги, Варда – этих я ожидал увидеть, но был с ними и Макс Веберн, а также еще человек семь-восемь, которых я не знал. Без Джонатана вся эта компания напоминала обесцвеченный коралл.

– Благотворительное, блин, собрание, – пробормотала Несс, кивая на студентов, сгрудившихся у сцены. Они смотрели на меня во все глаза, пихали друг друга локтями, хлопали по плечам; в их поведении было столько непринужденной телесности – той же телесности, которую мы в двадцать восьмой воспринимали как должное, не подозревая, что это не навсегда. Я увидел среди них Линдси. Лицо встревоженное – не хочет, чтобы другие поняли, что мы уже знакомы; эта встреча должна остаться ее секретом.

Неспешно подошла Агги, заметно усохшая с нашей последней встречи, и расцеловала меня в обе щеки. Следом подскочила Варда – в отличие от Агги, она почти не изменилась, только в волосах появилась седина. Макс сказал, что всегда показывает студентам сцену в поезде из «Кауарда». Ближе к концу фильма Чарльз Кауард встречает девочку-подростка, которой помог сбежать из Освенцима. Та спрашивает, зачем он преувеличил число людей, которых спас из лагеря смерти, заклеймив себя обманщиком вместо героя.

– Мне было мало считаться обычным, – сказал тогда я-Чарльз и со стоном, полным горечи и откровения, воздел глаза к небу, осознав, до какой степени попрал собственное наследие. Один критик писал, что эта сцена раскрывает душу персонажа и актера – безупречное слияние двух сущностей. Лично мне она казалась слишком уж драматичной, наигранной. Признание критиков – могучий инструмент; оно необратимо переписывает нарратив.

Завкафедры актерского мастерства потащил меня к студентам, от жадных взглядов которых по спине забегали мурашки. Казалось, что за их восхищением скрывается нечто большее, чем обычный интерес к знаменитостям; что оно как-то связано с Райей.

– Всем привет. – Я дал волю родному лидскому акценту, с каким когда-то пришел в Церковь, и по толпе прокатилась волна удивления. – Спасибо, что пригласили в гости.

– Адам хочет разобрать с вами пару сцен, везунчики вы мои, но, думаю, он согласится сперва ответить на несколько вопросов.

В Зале № 1 я чувствовал себя голым; балкон над сценой гудел, как холодильник.

– Ну, кто начнет?

– Артур Форбс-Массон, – представился рослый парень с длинной темно-русой челкой, спадающей на глаза. – Вы специально похудели для роли Кауарда, и благодаря этому у вас во взгляде появился голод, который, по-моему, так и не оставил Кауарда даже к концу фильма.

– Спасибо.

– Сколько вы скинули? Я читал, что двадцать пять кило.

– У нас была пара недель до съемок сцен в концлагере, я постарался сбросить как можно больше.

– Вы хотели похудеть еще сильнее, так? Но студия вам запретила.

Я сглотнул, покосился на Несс. Об этом знали немногие – что исполнительные продюсеры приперли Несс к стенке и взяли с нее обещание проследить, чтобы я начал есть. Студенты затаили дыхание в ожидании ответа.

– Я хотел показать зрителю, через что пришлось пройти Чарльзу. А когда осознал, насколько сильно способен изменить собственное тело, уже не мог остановиться. – Я заметил, как девушка с острыми скулами, туго обтянутыми бледной кожей, согласно кивает. – Поэтому очень важно, чтобы рядом были люди, которые помогут вам увидеть себя со стороны.

– Но в конечном счете именно вам, актеру, – вклинилась девушка, которая, казалось, вообще не шевелила губами, когда говорила, – виднее, что необходимо для подготовки. Поэтому меня очень вдохновило то, что вы сделали на съемках «Декомпрессии».

– Что именно тебя вдохновило?

– Мы это обсуждали, Малия, – сказал Джордж.

– Выворачивать наизнанку душу пришлось не дублеру, – напирала Малия. – Вы сделали то, что требовалось для персонажа…

Моя улыбка начала увядать.

– …И совершенно несправедливо, что вас осудили за любовь к искусству.

Студенты согласно забормотали. Один из фотографов сделал несколько кадров со мной, другой фотографировал студентов со спины.

– Я устроил драку. На съемочной площадке такое недопустимо. Надеюсь, все это осознают.

– А мы решили, что вас можно понять, – сказала Малия. – Даже плакаты сделали, вы не видели?

– Плакаты?

– «Свободу Адаму Сили». Когда вас отправили на лечение.

– Ну не в тюрьму же. – Я попытался свести все к шутке, снова покосился на Несс. Что рассказали этим детям?

– Но вас поместили в клинику, – сказал Артур.

Несс направилась к Джорджу. После «Декомпрессии» я виделся с психиатром, и мы сошлись на курсе лечения в «Ганимеде», чтобы инструктор по дайвингу отказался от иска. Со слов этих ребят выходило, что меня ни много ни мало принудительно отправили в психушку.

Кажется, Линдси почуяла мою растущую панику.

– Жаль, что фильм так и не вышел, – сказала она. – На их месте я бы возобновила съемки, как только вас выписали. Только представьте, как подобный опыт мог обогатить вашу игру!

– Взять того же «Гамлета», которого вы ставили здесь, – добавил Артур, и я почувствовал, как на горле сжимается ледяная рука. – После самоубийства в вашей группе. Нам рассказывали, что на сцене вы обратились к этому опыту ради достоверности эмоций и получилось невероятно сильно.

Они улыбались, как маленькие каннибалы, обнажив окровавленные острые зубки.

– Послушайте, учителям не стоило такого говорить, – произнес я.

Они засияли, словно я смешно пошутил.

– Ну что, перейдем к делу? – предложила Несс, поймав мой взгляд.

Джордж хлопнул в ладоши, и студенты полезли на сцену. Фотографы рассредоточились и защелками камерами; вспышки, которые я давно привык не замечать, на этот раз создавали ощущение, что по мне палят из ружей.

Опершись на край сцены, я водил пальцами по малярной ленте, размечающей границы декораций. Несс подошла ко мне.