Этот и другие вопросы обязательно будут заданы Руби до конца вечера. Она была в этом совершенно уверена. Впервые в жизни Руби Джонсон предстояло оказаться в центре всеобщего внимания. И она просто не могла дождаться этого. Днем сделала маникюр и даже провела два часа в салоне красоты, где ей уложили волосы. Уже подумывала о том, чтобы сделать там и макияж, но передумала. Просто нанесла тот же тональный крем, что и всегда, хотя добавила капельку подводки для глаз и накрасила губы розовой помадой более яркого оттенка.

Руби хотела выглядеть на все сто. Это был ее звездный час, и от этой ее встречи с соседями с Западной Семьдесят четвертой улицы очень многое зависело.

Вечером Руби стояла на тротуаре, глядя на дом, в котором жили Питер и Петра Шварцман со своими четырьмя детьми. Внутри горел свет. Из эркерного окна доносилась негромкая фортепианная мелодия – Питер был большим поклонником джаза. Петра никогда ничего не делала наполовину. Частота ее небольших общественных встреч в последнее время заметно возросла. Теперь, когда все дети Питера и Петры уже выросли и либо учились в колледже, либо работали, у супругов появилось гораздо больше времени для общения. Недостатком было то, что они больше не нуждались в уходе за детьми, а все их потребности в уборке удовлетворяла какая-то клининговая компания. Руби знала эту семью, но уже давно не бывала у них в доме.

Петра могла оказаться крепким орешком. Она была главной сплетницей на этой улице. Знала о делах всех без исключения – у кого с кем интрижка, у кого есть акции компании, стоимость которых вот-вот взлетит до небес, кто из соседей не внес свой вклад в ежегодный благотворительный сбор… Прошло уже больше года с тех пор, как Руби в последний раз хоть как-то общалась с Петрой. А потом получила приглашение в эту группу в «Вотсаппе», и Петра позвала ее на сегодняшнюю встречу.

Руби одернула свой розовый кашемировый свитер. Разгладила новые джинсы. Она уже и не помнила, когда в последний раз покупала одежду не в комиссионке. Явно очень давно. Руби даже подумывала купить вечернее или коктейльное платье. Она не совсем четко представляла, в чем разница, но в конце концов решила отказаться от этой затеи. Ей хотелось явиться на это собрание в чем-нибудь красивом, но не формальном. Официально это был не светский прием, в конце-то концов.

Последнее, чего Руби хотелось сегодня вечером, – это опозориться.

И вот она уже тут – в своем новом наряде, с сердцем, бьющимся вдвое быстрей обычного, и странным ощущением комка в горле.

Руби не нервничала. Такое вообще случалось с ней крайне нечасто. Она привыкла находиться в окружении денег – серьезных денег. Хотя обычно оказывалась там лишь для того, чтобы помыть унитаз или поменять подгузники.

Теперь Руби собиралась встретиться со всеми этими людьми как с равными. Ладно – может, и не совсем как с равными, но она будет присутствовать там как личность. А не как прислуга. Сегодня вечером ее по-настоящему заметят. И ей нужно будет укрепить доверие, которое она уже установила. Под конец это значительно все упростит.

Откашлявшись, Руби поднялась по ступенькам и позвонила в дверь. Открыла ей сама Петра – миниатюрная дама в зеленом платье, с бриллиантами в ушах и широкой фальшивой улыбкой.

– Руби, дорогая… – произнесла она, обнимая ее. – Большое спасибо, что пришла. Пойдем-ка на кухню.

Хозяйка дома провела Руби по коридору, миновав по пути гостиную, уже заполненную гостями.

– Не расскажешь, как поживает твоя мама в последнее время? Мы так давно ее не видели…

– Все у нее ничего. В последнее время она не слишком-то часто куда-то выбирается из-за болезни.

– Конечно. Пожалуйста, передай ей наши наилучшие пожелания, когда ее увидишь.

Сегодня кухня была полностью укомплектована персоналом. Шеф-повар во всем белом вынимал из духовки горячие противни, в то время как другой разделывал копченого лосося. Молоденькая официантка, одетая во все черное, дожидалась, когда можно будет отнести уставленные блюдами подносы гостям.

– Знакомьтесь, это Руби. Руби, это наш шеф-повар Антонио. Он введет тебя в курс дела, – сказала Петра.

Руби озадаченно посмотрела на нее. Нервное покалывание у нее в желудке внезапно сменилось ощущением пустоты.

– Шеф, передайте Руби фартук, будьте добры. Руби, я просто не могу выразить, насколько рада тебя видеть, и огромное тебе спасибо за то, что согласилась помочь нам сегодня вечером. У гостей в оранжерее еще и маковой росинки во рту не было. Не будешь ли лапочкой и не пройдешь ли прямо туда?

Когда Петра отвернулась, улыбка тут же исчезла у нее с лица. Официантка сунула Руби фартук и указала на поднос с канапе.

Руби была здесь не как равная.

Никто не хотел с ней разговаривать.

Никому не требовались ее уникальные представления о жизни в доме Джексонов.

Сегодня вечером она не была личностью. Никто не желал ее замечать.

Она была прислугой.

Она здесь, чтобы разносить канапе и наполнять бокалы.

– Ты как, в порядке? – спросила у нее официантка.

Выдавив улыбку, Руби кивнула, надела поверх своей новой одежды черный фартук, завязала его сзади и подхватила серебряный поднос.

– Здесь у тебя блины по-русски с копченым лососем и профитроли с фаршем из дичи, – проинструктировал ее шеф-повар Антонио, здоровенный детина с толстыми волосатыми руками.

Руби кивнула.

– Говори вслух, – сказал он. – Нужно сказать: «Да, шеф».

Глаза у Руби наполнились слезами, и она послушно отозвалась:

– Да, шеф.

– Ну вот и отлично, а теперь живо проваливай с кухни – отнеси людям закуски, а потом мигом возвращайся за другим подносом. Быстро, быстро, быстро!

Она спиной вперед выбралась из кухни, одной рукой удерживая поднос, а другой вытирая глаза.

Оказавшись в коридоре, Руби сделала глубокий вдох. Она чувствовала, что вся покраснела. Щеки пылали от обиды и смущения. Но она не могла позволить себе расплакаться – иначе конец подводке для глаз. Люди будут показывать на нее пальцами. Люди будут пялиться. Они посмотрят на нее и поймут, что она не такая, как они. Сделав два глубоких вдоха, Руби попыталась успокоиться. Затем заставила себя улыбнуться и посмотрела на свое отражение в большом овальном зеркале в прихожей. Видок у нее был такой, словно ее долбануло электрическим током, – лицо казалось каким-то перекошенным, словно от боли. Руби расслабила плечи, закрыла глаза и медленно выдохнула. А когда опять посмотрелась в зеркало, то выглядела уже более естественно. Улыбка больше не казалась механической.

Войдя в гостиную, она сразу же окунулась в море звука. Музыка, голоса, смех – богачи отпускают шуточки, даже обсуждая убийство.

Первым, к кому подошла Руби, был Тодд Эллис. Он стоял спиной к стене с фужером шампанского в руке и кивал, делая вид, будто прислушивается к разговору небольшой группы, собравшейся вокруг него. Внешность у него была поразительной – голова выбрита наголо, брови превратились в тонкие полоски из густо-черных волосков, явно крашеных. Низенький, лысый и худой. Голова у него краснела, когда он злился, что делало его похожим на спичку, наряженную в костюм. Свое огромное состояние Эллис сколотил на Уолл-стрит еще в девяностых. Сейчас он входил в правление какого-то банка и был самым ярым приверженцем строгого жизненного распорядка, какой Руби когда-либо встречала. Ей несколько раз доводилось сидеть с его детьми – двумя редкостными паршивцами, которые ломали свои игрушки чисто ради забавы. Прямо как их папаша.

Эллис всегда требовал от своего личного секретаря, чтобы тот присылал ему рабочее расписание на предстоящий день накануне вечером, ровно в десять часов – для ознакомления. И если что-то нарушало это расписание, Эллис мог натурально прийти в ярость. Она уже как-то раз это видела. Когда как-то раз опаздывала машина, которая должна была отвезти его и его жену на балет, Эллис врезал кулаком по зеркалу в прихожей, разбил его и порезал костяшки пальцев. Руби помнила, как смотрела на него, пока он выковыривал осколок стекла, застрявший между указательным и большим пальцами, а затем высасывал кровь.