– Его легко идентифицировать, господин обер-комиссар, – заметил Маухардт. – Это яшма. Украшение не представляет особой ценности.

– Допустим, что яшма. Но насчет «не представляет ценности» позволю себе не согласиться! Я вижу, господин Маухардт – большой знаток и любитель камней, ведь эта самая яшма окружена семью бриллиантами. И они-то как раз имеют очень большую ценность. Ибо камни крупные и чистой воды.

Лицо Маухардта выразило смятение.

– Я не знал… – начал он явно смущенно, – не знал, что эти камни настолько ценны, иначе…

– Что иначе?

– Мне нечего больше добавить. Я лишь хочу заявить, что понятия не имел об их ценности.

– Вы же вроде знаток камней и ювелирных изделий?!

– Никогда не видел бриллиантов…

– Верю!

– Верите вы или нет – мне безразлично! Но я утверждаю, что у меня никогда в жизни не было драгоценных камней и я никогда с ними не сталкивался. Я действительно не знал, что это украшение такое дорогое.

– Не знали, господин Маухардт? Отлично. Зачем же вы его тогда прятали? Потому что это ложь – вы знали, что оно действительно ценное! Мы выяснили стоимость этих бриллиантов – четыре тысячи шестьсот крон! Тут риск оправдан… Однако выяснилось и еще кое-что. Обнаружив при вас этот кулон, я сразу же решил показать его присутствующей здесь мисс Грант, чтобы та ответила, принадлежит ли найденное украшение семье Армстронгов. И она это подтвердила! Ну, господин Маухардт, что вы теперь скажете?

– Ничего.

– Ну что ж… Мисс Грант, вы готовы подтвердить свои показания?

– Да, господин обер-комиссар, я готова поклясться, что это кулон миссис Армстронг. Он был куплен всего несколько недель назад здесь, в Вене, у придворного ювелира Фридингера. Если вы его вызовете, он подтвердит мои слова.

– Ну, господин Маухардт, вы все еще не хотите нам ничего сказать?

– Нет.

– Тогда я заявляю: тот, кто украл кулон, наверняка знает что-то и о краже ожерелья!

Маухардт резко вскочил, и на мгновение показалось, что он сейчас бросится на Скрински. Но молодой человек быстро взял себя в руки и лишь коротко бросил:

– Я ухожу. Все это просто глупо!

С этими словами он развернулся и направился к двери.

– Господин Маухардт! – гневно вскричал комиссар. – Я приказываю вам остаться!

– Можете приказывать что угодно, – обернулся Маухардт, – но лично у меня нет желания дальше слушать ваши злонамеренные глупости!

С этими словами он вышел и в сопровождении двух совершенно растерявшихся от такой ситуации охранников проследовал обратно в свою камеру.

Оставшиеся переглянулись в недоумении. Доктор Скрински явно пытался выглядеть как человек, который контролирует ситуацию. Для начала он милостиво отпустил мисс Грант, а затем, оставшись наедине с доктором Вайнлихом и Дагобертом, обратился к ним с почти извиняющейся интонацией:

– Я полагаю, господин обер-комиссар, вы понимаете, что я не мог действовать иначе!

– Разумеется, нет. Вы прекрасно справились, коллега, – ответил Вайнлих, покосившись на Дагоберта.

– В любом случае я его дожму. Доказательства собраны в максимально полном объеме. После оформления протокола я распоряжусь немедленно передать вора в руки правосудия.

– Великолепно! – кивнул Вайнлих.

– Еще одно замечание для протокола, – продолжил Скрински. – У подозреваемого нашли несколько бумаг…

– Однако, – робко возразил Дагоберт, – это ведь не упоминалось в ходе допроса?!

– Неважно. Но запись об этом должна быть в протоколе. Так вот. Когда вора обнаружили, он сидел, исписывая листы бумаги бессмысленными столбцами цифр. Вот они. И вот еще, столь же бессмысленные. За этим занятием он также коротал время в камере вчера вечером и сегодня утром.

– Вы придаете этим листам какое-то значение, коллега? – спросил Вайнлих, просматривая ряды цифр.

– Огромное! Не для установления истины, поскольку и так все ясно, а для понимания линии защиты, которую он готовит.

– Это крайне интересно, коллега! И к какому же выводу вы пришли?

– Тут возможен только один вывод. Загнанный в угол, вор симулирует слабоумие. Ведь только безумец в критический момент станет заниматься подобной ерундой. Все к тому и идет: сейчас он отказывается давать показания, а потом начнет симулировать душевную болезнь. Слабоумного нельзя осудить!

– Проницательно! Мои поздравления, коллега!

– Но ему это не поможет, господин обер-комиссар. Я его крепко держу! Вы и сами видели, что этот человек столь же нормален, как и мы с вами.

– Безусловно. Как минимум!

– Поэтому я настаиваю, чтобы эти бессмысленные записи были приложены к протоколу.

Последние слова были адресованы Дагоберту. Но он их не слышал, поскольку полностью углубился в изучение столбцов цифр.

Вайнлих попросил комиссара оставить документы у него для дальнейшего изучения, затем отпустил его, горячо поздравив с блестящими результатами расследования.

Когда друзья остались одни, Вайнлих сразу спросил:

– Ну, Дагоберт, что вы скажете обо всей этой истории?

Дагоберт вздрогнул, словно очнувшись ото сна:

– А? Что я скажу? Скажу, что это блестящий и крайне интересный метод дифференциального исчисления! Но я нашел тут ошибку у этого парня! Вот он удивится. Результат-то у него получится, конечно, неверный!

– Э… ну да!

– Можно мне продолжить?

– Это надолго?

– Нет, максимум на два часа!

– Всего?

– Да, мой дорогой друг, дифференциальные вычисления – дело немного кропотливое.

Вайнлих забрал у Дагоберта листы и отложил их в сторону.

– Этим, Дагоберт, вы займетесь как-нибудь в другой раз. А сейчас скажите, что вы думаете обо всем, что только что слышали?

– Мое предчувствие меня не обмануло: Скрински – настоящий носорог!

– Должен сказать, что следствие и допрос он провел довольно… оригинально.

– Я вас понимаю, Вайнлих, несмотря на вашу дипломатичную формулировку. Скрински провел их как образец того, как не надо делать. Я не дипломат, поэтому скажу прямо: даже свинья справилась бы лучше!

– Скажем так: он действовал как слон в посудной лавке. Это звучит чуть менее грубо. Вы знаете, что я с самого начала сомневался в его правоте. Поэтому пока придержал красочный отчет, который подготовил Скрински для «Полицейского вестника»[487]. Там, естественно, сделан особый упор на его огромные заслуги. Еще я попросил издателя официозной «Корреспонденции Вильгельма» не публиковать пока ничего об этом случае. Ведь осторожности мне не занимать. Теперь, Дагоберт, вы полностью в курсе происходящего. Каково же будет ваше мнение?

– Оно у меня имеется, но, должен признаться, я испытал некоторое разочарование.

– Вы ожидали, что все будет сложнее?

– Именно так. Но раз уж мы начали, доведем дело до конца. Думаю, этот гордиев узел будет разрублен через сутки.

– Значит ли это, что вы нашли ключ ко всей этой загадочной истории, Дагоберт?

– Нашел, мой дорогой друг! Кстати, о ключе… Вайнлих, как вы считаете, с чего следовало бы начать расследование? Хотя у меня уже есть свое мнение, мне крайне интересно услышать точку зрения опытного специалиста.

– Честно говоря, Дагоберт, на этот раз я не чувствую себя уверенным. Объясню почему. Я с самого начала знал, что не смогу вмешаться, и потому полностью положился на вас. В таких условиях невольно мыслишь не так, как обычно. Вы как психолог поймете. Тем не менее думаю, что начать следует, как вы сказали, – с ключа. Я имею в виду садовый ключ!

– Верно. С него и следовало бы начать при обычных обстоятельствах, не имея чего-то получше. Но у меня это «что-то» есть. Мой дорогой доктор Вайнлих, с чувством особого удовлетворения констатирую, что на сей раз я вас опередил!

– Возможно, не только на этот раз!

– Нет-нет, не хотелось бы быть самонадеянным или хвастливым. Просто благодаря случайности, совершенно от меня не зависящей, я имею преимущество перед вами, уважаемый наставник, и смогу сейчас действовать быстрее и увереннее, чем кто-либо другой. И это меня радует!