– Нет.

– Полагаю, вам было бы выгоднее говорить. Молчание или отрицание уже ничего не изменят. Собранные доказательства исключают любые сомнения. Но, возможно, вы могли бы что-то прояснить или привести доводы в свое оправдание.

– Мне нечего добавить.

– Как угодно! Тогда мы изложим обстоятельства дела и представим неопровержимые доказательства вашей вины. Возможно, тогда вы спуститесь с того высокого трона, на который взобрались!

Он обратился к стоящему возле Маухардта караульному:

– Прошу ввести свидетельницу!

В кабинет вошла высокая седая дама в черном. Дагоберт заглянул в листок, лежащий рядом с ним на столе: «Этель Грант, родилась в Уилинге (Западная Вирджиния, США), 62 года, католичка, незамужняя; с 18 лет служила экономкой в доме Уильяма Армстронга, ныне посла в Вене, проживающего по адресу: XVIII район, Хайцингергассе, 204».

– Прошу садиться, мисс Грант, – проговорил Скрински. – Расскажите все, что вам известно о происшествии. Напоминаю, что вам необходимо говорить только правду и сообщать лишь о том, что вы видели лично.

Свидетельница кивнула и заговорила с сильным акцентом, но совершенно четко и понятно:

– Мистер и миссис Армстронг уехали вчера скорым поездом в свою летнюю резиденцию в Гмунден[486]. Дом они покинули около двух часов. Когда миссис Армстронг прощалась со мной в своих личных покоях, там царил некоторый беспорядок. Она попросила меня в первую очередь прибрать на туалетном столике, где с вечера остались ее драгоценности. Накануне был прием у немецкого посла. Господа вернулись за полночь, и миссис Армстронг встала поздно. Утром ее отвлекли последние приготовления к отъезду, вот украшения и остались неубранными. Выходя, чтобы проводить миссис Армстронг к экипажу, я мельком взглянула на драгоценности. Их было восемь, самое крупное и ценное – бриллиантовое ожерелье.

– Вы твердо уверены, что оно тогда еще находилось там?

– Совершенно уверена. Готова поклясться. Это самая заметная вещь, на нее невозможно не обратить внимания.

– Можете назвать стоимость ожерелья?

– Мне известно, что мистер Армстронг заплатил за него двенадцать тысяч долларов.

– Хорошо. Продолжайте.

– Когда господа уехали, я вернулась в комнату. Прошло не более пяти минут. Я сразу обнаружила, что ожерелье пропало. Я была потрясена – что скажет хозяйка!

– Что вы сделали дальше?

– Несколько минут я как безумная искала ожерелье: в комнате, на лестнице, в холле. Думала, может, оно зацепилось за платье или багаж. Когда поиски ни к чему не привели, я взяла себя в руки и поступила так, как вам уже известно, господин обер-комиссар.

– Продолжайте, мисс Грант, пусть и господин Маухардт тоже услышит. Может, тогда он перестанет отрицать очевидное!

– Мне нечего отрицать! – мрачно бросил Маухардт.

– Это мы еще увидим. Итак, мисс Грант?

– Я велела швейцару запереть дом и никого не выпускать. Затем позвонила в полицию, потребовав немедленного содействия в поимке преступника. Через двадцать минут вы, господин обер-комиссар, прибыли с нарядом.

– Дальше.

– Вы зафиксировали факт кражи и допросили всех присутствовавших. Кроме меня в доме находилось еще шесть человек прислуги.

– Все были на месте?

– Нет. Два кучера поехали отвозить господ, багаж и сопровождающих на вокзал.

– Сопровождающие тоже были из прислуги?

– Да. Камердинер мистера Армстронга и горничная миссис Армстронг. Вы допросили всех оставшихся.

– Что было потом?

– Затем вы обыскали комнаты, и в дальней угловой комнате на втором этаже мы обнаружили незнакомого мужчину – вот этого господина. Мы, конечно, изумились, ведь никто не видел, как он вошел, а он не смог объяснить своего присутствия в доме.

– Не захотел объяснить! – поправил Маухардт.

– И я добавлю для протокола, – заметил комиссар, – что он действительно не пожелал объясниться, после чего был арестован. Ожерелье при нем не нашли, но у него было время избавиться от украденного. Скорее всего, он передал его сообщнику в саду или на улице. Господин Маухардт, я в последний раз спрашиваю: не хотите ли чистосердечно признаться? Добровольное содействие следствию может значительно смягчить вам наказание.

– Мне не в чем признаваться, – ответил Маухардт. – Объяснений я не даю, потому что не желаю. Весь этот допрос не имеет никакого смысла, поскольку правда все равно вскоре выяснится, даже без моего участия. Удивляюсь, что это еще не произошло, но не сомневаюсь, что осталось подождать несколько часов. И тогда надеюсь, что вы, господин обер-комиссар, как подобает порядочному человеку, отпустите меня, извинившись за свою ошибку.

– Не стоит спешить, господин Маухардт! У меня есть еще более веские доказательства вашей вины, а пойманному вору не пристало…

Маухардт вскочил и ударил кулаком по столу. Скрински взглядом приказал конвою быть наготове.

– Этого я не потерплю! – крикнул Маухардт в крайнем возбуждении. Затем, заметив, что конвой приготовился его скрутить, вдруг весело улыбнулся и спокойно сказал: – Не волнуйтесь, ребята, – вот уж вам-то я точно ничего не сделаю!

Вайнлих тоже поднялся, пытаясь остудить пыл молодого человека.

– При всем уважении к вам, господин обер-комиссар, – ответил Маухардт, – я не намерен терпеть оскорбления от кого бы то ни было, даже если эта персона пользуется снисхождением властей по причине слабоумия.

– Но, господин Маухардт!

– Я порядочный человек, студент университета, и требую соответствующего обращения. Разве я вор? Пусть ваш коллега докажет это, если сможет! А если не сможет, готов ли он тогда дать мне удовлетворение за нанесенное оскорбление? И передайте, что, если он откажется, я воспользуюсь этим правом сам!

– А я заявляю вам, – вспылил Скрински, – что отчитываюсь только перед своим начальством, а не перед вами!

Вайнлих что-то тихо сказал Скрински, после чего тот немного успокоился и продолжил:

– Теперь перейду к изложению дальнейших событий. После задержания обвиняемый был направлен в полицейское управление для антропометрической фиксации.

– Идиотизм! – проворчал Маухардт. – Теперь я еще и окажусь в одном альбоме с преступниками.

– Все делалось мною согласно инструкции, – продолжил комиссар. – При личном обыске у задержанного были обнаружены следующие предметы: носовой платок…

– Несомненная улика! – саркастически заметил Маухардт.

– …часы с цепочкой, кошелек с семью кронами, портмоне… – Скрински принялся демонстрировать каждый из названных предметов.

– С моими визитными карточками и листком с адресом!

– …с несколькими визитками и двумя двадцатикроновыми банкнотами.

– Наверняка тоже украденными!

– Я этого не утверждал. Мы подходим к более компрометирующим вещам: удостоверение личности, серебряный портсигар…

– Крайне подозрительные предметы!

– Пока нет, господин Маухардт. Далее… Ключ. Вероятно, от вашей квартиры, так что он тоже вряд ли представляет особый интерес, но…

– Это ключ от нашей садовой калитки! – вдруг воскликнула мисс Грант.

Комиссар удивленно взглянул на нее.

– Да? Этого мы не знали. Но теперь это многое проясняет. Мисс Грант, вы можете с уверенностью утверждать, что это ваш садовый ключ?

– С полной уверенностью. Я хорошо знаю наши ключи.

– Возможно ли, чтобы это был дубликат, изготовленный с определенной целью?

– В таком случае он очень хорошо скопирован.

– Дубликаты делаются всегда делаются идентичными, иначе они не откроют замок!

– Я говорю не только о бородке ключа, но и о том, как он выглядит в целом.

– Понятно. Ну, господин Маухардт, что вы на это скажете?

– Ничего.

– Хорошо. Продолжим. Наконец, у обвиняемого под одеждой был спрятан…

– Спрятан?

– Именно спрятан, поскольку украшения обычно носят на виду! Кулон в форме розетки на тонкой золотой венецианской цепочке с крупным темно-зеленым камнем, который пока еще не идентифицировали наши специалисты.