«Говорите же!»

«Есть причины полагать, что вы находитесь в этом замке не по праву».

«Странное заявление. У вас есть доказательства?»

«Нет».

«И вы думаете, что я откажусь от всех прав лишь на основании ваших слов?»

«Не совсем так, графиня. Когда я сказал, что у меня нет доказательств, я имел в виду, что их может быть недостаточно для суда, хотя лично я убежден в своей правоте. Решить проблему мы можем только в том случае, если вы захотите пойти навстречу добровольно. Ведь даже наличия веских доказательств может быть недостаточно. В судебном процессе у вас будет два серьезных преимущества. Во-первых, у вас есть средства вести его, а у ваших оппонентов нет. Во-вторых, срок давности дела давно истек».

– Меня удивляет, Дагоберт, – вмешалась Виолет, – что вы сразу продемонстрировали ей все свои слабые места.

– Это было сделано не без умысла, милостивая госпожа. С юридической точки зрения дело выглядело безнадежным. Пришлось делать ставку на психологию. Вас могло удивить и то, что я так долго ходил вокруг да около, прежде чем перейти к сути. На это тоже была причина. С первого слова я заметил, что графиня догадывается, к чему я клоню. Это давало мне психологическое преимущество. Дело осложнилось бы, если бы она ничего не подозревала. По сути, я имел дело с человеком, мучимым угрызениями совести, и мне нужно было время понаблюдать за ней. Затем я перешел прямо к делу.

«Я утверждаю, – продолжал я, глядя прямо в глаза своей собеседнице, – что вы не приходитесь графу Георгу Адориану и его супруге, урожденной графине Аварфи, законной дочерью. Ваш отец – Иоан Димитреску из Сармизегетузы, ваша мать – Олимпия, урожденная Аурелиано, та самая старуха, которую вы представили мне как свою кормилицу. Скажите по чести, графиня, вы же знали об этом?»

«Да».

«И давно?»

«Почти сорок лет. Час, когда я узнала правду, повлиял на всю мою дальнейшую жизнь. В девятнадцать лет я была счастливой невестой, вот-вот ожидалась моя свадьба. Олимпия – я до сих пор зову ее только так – боялась, что после замужества я отошлю ее прочь. Так бы и случилось. Чтобы избежать этого, она открыла мне долго хранимую тайну».

«И вы сразу поверили ей?»

«Да. Ее рассказ был правдоподобен, а если у меня и оставались сомнения, Олимпия развеяла их, указав на мое родимое пятно. Такое же было и у нее».

«Вы что-то предприняли тогда?»

«Что я должна была предпринять? Я вернула жениху данное им обещание, объяснив это тем, что не люблю его. Но поверьте, господин Дагоберт, я очень любила его. Просто я знала, что когда-нибудь настанет час расплаты. Теперь он настал, хоть и гораздо позже, чем я ожидала. Я хотела избавить своего супруга, себя и, возможно, наших детей от позора. Я воспитывалась в монастыре и решила туда вернуться. Это не было жертвой, я чувствовала в этом свое призвание. Видите, господин Дагоберт, я совершенно откровенна с вами. Скажите, как вы узнали об этой истории и какие доказательства можете представить?»

Я достал из кармана конверт с фотокарточками и сначала показал ей портрет графа Адориана. Графиня сразу узнала репродукцию с оригинального портрета кисти Ленбаха, висевшего у нее. Затем я передал ей для сравнения два других снимка: матери и сына из семейства Родевальдов. Графиня без колебаний признала поразительное семейное сходство.

«Этот молодой человек, – продолжал я, – чьего имени я не назову, как и он никогда не узнает вашего имени или имени своего деда, графа Адориана, поскольку в этом нет смысла, обратился ко мне, чтобы выяснить происхождение своей матери. Я провел расследование и выяснил следующее: у той женщины имеется свидетельство о крещении, подтверждающее, что 2 июля 1849 года Олимпия Димитреску родила девочку, нареченную Миленой. Четвертого июня того же года графиня Джеральдина родила дочь, названную Александрой. Олимпию взяли кормилицей в замок. Граф Адориан в это время отсутствовал: он сражался на стороне повстанцев. Графиня умерла спустя несколько недель после родов. Граф, так и не увидев ребенка, в октябре 1849 года был заключен в тюрьму, где провел много лет. После подавления революции положение венгерских дворян в этих краях стало шатким – среди местных крестьян продолжались брожения. Обитателям замка пришлось бежать в столицу вместе с маленькой графиней, для чего пришлось предпринять опасное путешествие в карете, занявшее целую неделю. Главный садовник Гершлагер, создатель этого великолепного парка, и его молодая жена бежали вместе со всеми. У них не было своих детей, а они так мечтали о ребенке. И вот Олимпия Димитреску отдала им свою дочь. Якобы свою. В тех обстоятельствах совершить подмену представлялось делом легким и безопасным. В новом окружении толком никто не различал двух младенцев. Оба были в возрасте нескольких недель, без ярко выраженных отличий. Кто бы заподозрил подмену, кто смог бы что-то доказать? Графиня, ведь так все и было, признайтесь?»

«Именно так, господин Дагоберт, и я восхищаюсь вашей проницательностью. Но как вы представляете дальнейшее развитие событий?»

«Честно говоря, графиня, я еще не составил четкого плана. Сначала мне хотелось познакомиться с вами. И вы, графиня, расстроили мои планы. Я готовился к борьбе, а вы меня обезоружили. Думаю, мое расследование окажется в надежных руках, если я положусь на вашу мудрость и доброту».

«Благодарю вас за столь лестное мнение, дорогой господин Дагоберт, а теперь, надеюсь, я смогу еще и назвать вас своим добрым другом. Поверьте, я не намерена уклоняться от справедливых обязательств. Изложите ваши предложения, и я по мере сил пойду вам навстречу. Прошу иметь в виду лишь одно: я старуха. Не делайте меня на склоне лет центром всеевропейского скандала. Я прошу об этом не только ради себя, но и ради чести семьи. Имя Адорианов пользуется уважением во всей империи. Я не хочу, чтобы его смешали с грязью, равно как и не желаю быть изгнанной с позором. Все остальное – на ваше усмотрение».

«Мне, пожалуй, не нужно заверять вас, графиня, что я и не помышлял о чем-то подобном. Моим клиентам, не подозревающим об истинном положении дел, вряд ли пойдет на пользу затяжной судебный процесс. Им не нужен дворянский титул. Мать – вдова пастора, которой вряд ли придет в голову мысль кичиться своим графским происхождением. Сын – типичный пасторский сын, который все равно не сможет настолько переменить свою жизнь, чтобы стать графом. Он часовщик».

«Странно, что именно часовщик!»

Мы поняли друг друга без слов. В этот момент мы оба подумали о тех деревянных часах под стеклянным колпаком.

«Он способный человек и добьется своего, – продолжал я. – Все, чего я хочу, – немного облегчить им жизнь».

«Об этом можно договориться, господин Дагоберт. Я вас внимательно слушаю».

«Один, возможно, неделикатный вопрос, графиня, но вы не поймете меня превратно. Я не знаю вашего финансового положения».

«Можете считать его благополучным, – ответила она с улыбкой, – даже очень благополучным. Но есть определенные ограничения. Вот как обстоит дело. Сорок лет я пользуюсь доходами с родового состояния. Как видите, я веду затворнический образ жизни и трачу не более десятой их части. Оставшаяся сумма ежегодно делится на три равные части. Одна часть идет на приумножение родового капитала. Я хочу, чтобы он не только сохранился, но и приумножился».

«Совершенно справедливо».

«Вторую часть жертвую церкви на благочестивые и благотворительные цели. Это тоже не подлежит изменению. Я связана обетом».

«А третья?»

«Третья – моя тайна. Вы, господин Дагоберт, первый и единственный, кому я ее открою. Сорок лет я жила в этой роскоши почти как преступница, с нечистой совестью. Вины на мне нет, но я стала соучастницей, ибо знала правду и молчала. Я всегда ждала того дня, когда меня прогонят прочь, и не хотела тогда впасть в нищету или зависеть от чужой милости. На этот случай я тайно откладывала деньги. Я имела на это право: они были честно сэкономлены. Вот эти сбережения, хотя слово „сбережения“, конечно, господин Дагоберт, не надо принимать буквально, теперь в нашем распоряжении».