«Стреляйте!» – крикнул управляющий.

«Минуточку!» – крикнул я в ответ.

Я вообще-то неплохой стрелок по мишеням, но на охоте у меня часто возникают некоторые трудности – вероятно, я не обладаю нужной быстротой реакции. Пока совмещу прицел, мушку и цель, проходит немало времени, особенно если учесть, что последняя никак не желает стоять на месте.

Управляющий снова крикнул, на этот раз уже более нетерпеливо, я снова отозвался. В следующий момент почти одновременно раздались два выстрела – мой и его, – и мощный зверь был сражен.

Естественно, я тут же присвоил себе лавры победителя. Достав бумажник, я с гордой невозмутимостью протянул одному из подбежавших загонщиков банкноту в сто крон в качестве чаевых. Мой позор обнаружился сразу же, когда мы осмотрели тушу кабана. Это был отличный выстрел в лопатку, но… с другой стороны. В него попал управляющий, а вовсе не я. Тот покатывался со смеху. Загонщик тем временем незаметно исчез. Но на следующий день я получил приглашение в замок.

– Как же это произошло?

– Очень просто. Сначала смеялся управляющий, через час – вся деревня, затем весь комитат, а затем засмеялись и в замке. Иностранец с господскими замашками награждает загонщика за свой промах суммой, на которую тот проживет полгода! Так может поступить лишь человек благородный, такого необходимо пригласить.

К графине меня сопроводил ливрейный лакей. Она ожидала меня в парке, оказавшемся безупречно ухоженным, под огромной липой, перед изысканно сервированным столом. Графиня завтракала. Рядом с ней сидела древняя морщинистая старуха, одетая на валашский манер. Она не удостоила меня вниманием. Графиня поприветствовала меня и извинилась за старуху. Это, мол, ее старая кормилица и она почти ничего не видит и не слышит.

– А как выглядела сама графиня, как она была одета?

– Графиня была в чем-то белом, кружевном и благоухающем, а вот в остальном она произвела на меня ужасающее впечатление. Которое, впрочем, вскоре развеялось, уступив место более приятным эмоциям. Уже после нескольких фраз стало понятно, что передо мной дама, получившая в свое время прекрасное воспитание и образование, умеющая поддерживать беседу, очень набожная и сердечная, обладающая тактом и деликатностью.

– Но как же первое впечатление могло оказаться столь неблагоприятным?

– Для этого имелась чисто внешняя причина. Графиня, очевидно, хотела произвести на гостя впечатление. Но, как справедливо замечали древние, omne nimium nocet[472].

– Что вы хотите этим сказать, Дагоберг?

– Все дело в том, что эта благородная дама, или, правильнее сказать, девица, ибо она осталась незамужней, долго прожила в уединении, отрезанная от мира. Ей было около шестидесяти лет, и она выглядела именно на свой возраст. Когда ее лицо стало терять краски молодости и появились первые морщинки, она, вероятно, сделала первые попытки немного подправить природу. Но увлечение косметикой – коварная вещь: всегда есть опасность пересечь ту незримую грань, отделяющую допустимое от излишнего. У некоторых может потеряться чувство меры. В данном случае эта мера казалась явно превышенной, и графиня выглядела карикатурно, хотя сама этого, похоже, не подозревала. Ее губы были накрашены широко, ярко-красной, как у клоуна, помадой, щеки прятались под белилами и румянами. Веки при этом отливали синевой, а брови были густо подведены черным. Жутким контрастом всему вышеперечисленному служили некрасивые желтые зубы. Это было поистине назидательное зрелище. И все же через несколько минут общения мое неприятие исчезло, и я перестал внутренне насмехаться над ней. Потому как в разговоре она была естественна и в целом оказалась натурой доброй и разумной.

Меня пригласили остаться на завтрак, и должен сказать, что прислуживали за столом безупречно. Завтрак был выше всяких похвал. Что касается старухи, то я очень скоро понял, что она не только ничего не видит и не слышит, но и вообще слабоумна. После завтрака графиня провела меня по парку. Только тогда я по-настоящему оценил садоводческий гений господина Гершлагера, который разбил это парк более шестидесяти лет назад, заложив основы нынешнего великолепия. После прогулки мы осмотрели замок. Архитектурный стиль, в котором соединились исполненное роскоши барокко и основательный немецкий прагматизм, напоминал творения Фишера фон Эрлаха[473]. Внутренние покои были обставлены с необыкновенным вкусом и сверкали безупречной чистотой. Во всем доме вы не нашли бы и пылинки.

В ответ на мой комплимент графиня заметила, что у нее вполне достаточно времени, чтобы следить за поддержанием порядка.

В интерьерах не было недостатка и в изысканных произведениях искусства. Среди прочего я заметил картину Мазаччо[474] «Адам и Ева», относящуюся к раннему Ренессансу. Графиня сообщила мне, что в архиве сохранились документы, свидетельствующие, что около 1420 года граф Адориан привез мастера из Флоренции и тот некоторое время творил в этом самом замке.

В гостиной на одной из стен я заметил пустое место. По всей вероятности, именно здесь висел ленбаховский портрет, репродукцию которого я носил в кармане. Также в гостиной я обратил внимание на постамент, где под стеклянным колпаком стояли примитивные деревянные часы. В ответ на мой вопросительный взгляд графиня поведала, что для нее это священная реликвия. Эти часы, весь механизм которых также сделан из дерева, ее отец вырезал в часы одиночества в тюремных казематах.

– Не может быть, Дагоберт! – не выдержала Виолет.

– Представьте себе! Но графиня даже не заметила, как взволновало меня это сообщение. Она ведь ничего не подозревала о моих планах и намерениях. Вскоре настало время обеда. Я подал хозяйке дома руку и повел к столу. К счастью, там мы остались наедине. Графиня призналась, что обычно обедает со своей старой кормилицей, которую очень любит, но гостю не хотела бы навязывать ее общество. Я твердо решил довести свое дело до конца и добиться какой-то ясности, но все не находил в себе достаточной смелости, чтобы начать. Когда мы уже пили черный кофе, наконец мне представился подходящий повод.

У графини был приготовлен для меня еще один сюрприз. Сначала она шутливо обратилась ко мне так, как обычно обращаются друзья: «господин Дагоберт». Когда я удивленно на нее взглянул, она с улыбкой пояснила, что с интересом следит за новинками литературы и потому с удовольствием прочла уже кое-что из произведений, описывающих мои похождения. Моя деятельность внушила ей симпатию, ведь она является не чем иным, как борьбой за торжество права.

Вот теперь точка соприкосновения была найдена!

«Знаете, графиня, – ответил я, пристально глядя ей в глаза, – что и сейчас, когда я сижу перед вами, я тоже веду борьбу за торжество права?»

Она вопросительно посмотрела на меня.

«Ваше присутствие здесь не случайно?»

«Нет, графиня, оно спланировано и продумано».

«Вы пришли с враждебными намерениями?»

«Нет, графиня, не с враждебными. Дело, которое привело меня сюда, очень важно и касается непосредственно вас, но я могу заверить, что все мои дальнейшие действия возможны исключительно с вашего добровольного согласия».

«А если я сразу заявлю, что не желаю слушать никаких объяснений, что вы тогда сделаете?»

«Ничего. Ровным счетом ничего. Уйду несолоно хлебавши».

«Вы так быстро сдаетесь, господин Дагоберт?»

«Я не могу поступить иначе, поскольку законные методы борьбы мне недоступны».

«Пока мы с вами ходим вокруг да около, господин Дагоберт. Скажите прямо, в чем суть дела».

«Как я уже заметил, мне предстоит вести борьбу за справедливость».

«Со своей стороны я тоже могу заверить вас: я никогда не стану сознательно противодействовать торжеству справедливости или защищать неправду».

«Тогда мы легко найдем общий язык, графиня, хотя у меня есть основания полагать, что мои слова сильно вас ранят».