— Слышу.

— Хорошо. — Якубович закрыл лист, положил его обратно в ящик и закрыл ящик без стука. — Капитан, у нас осталось — он чуть приподнял запястье — два часа сорок пять минут. До четырнадцати — у адъютанта в приёмной чай. Адъютанта зовут поручик Заславский, он введёт вас в залу. До совещания вы из этого здания не выходите. Вопросы есть?

— Один, — сказал Волков.

— Слушаю.

— Если командующий обратится ко мне с вопросом, не предусмотренным повесткой — например, о состоянии батальона, — я отвечаю по факту?

— По факту, — сказал Якубович. — Не оценивая. Не предлагая. Не сравнивая. По факту. «612 нижних чинов, 18 офицеров, восемь „Максимов“, четыре трёхдюймовки, две горные пушки, четыре опытных гранатомёта, не доведённых до работы». Точка. Если он спросит «что нужно?» — отвечайте по списку, который у вас в голове, не больше четырёх позиций. Сверх четырёх — в рапорт через меня. Это понятно?

— Понятно.

— Тогда всё.

Якубович встал. Волков встал. Якубович отдал короткий поклон головы; Волков ответил тем же. Адъютант в коридоре уже стоял у двери, как будто бы по часам.

— Поручик Заславский, — сказал Якубович. — Чай для капитана. До четырнадцати — никаких посетителей.

— Слушаюсь, господин подполковник.

Дверь закрылась. Волков снял с крюка шинель, перебросил через локоть, взял планшет в руку — теперь уже можно было — и пошёл за Заславским в приёмную.

В коридоре, у двери четвёртой справа, он на полшага задержался. Мимо прошёл офицер в шинели с малиновыми отворотами, не глянул на него. На ходу Волков отметил, что левая ладонь у него не холоднее правой, как обычно по утрам, а такая же. Это случалось редко и значило, что он собран.

«Считаю долгом предупредить», — повторил он про себя, не двигая губами. — «Предлагаю рассмотреть. Если решение остаётся прежним, — выполню приказ».

Три формулы.

Все остальные — Якубовича.

II

Чай в приёмной был жидкий и горячий, в простом фаянсовом стакане без подстаканника. Поручик Заславский поставил его на маленький столик у окна, рядом положил лист сложенной пополам бумаги — расписание дня штаба, — и отошёл к своему столу. Заславский был лет двадцати трёх, в очках с тонкой стальной оправой, с подстриженным под нитку пробором; держался прямо и вежливо, без услужливости, как держатся в кабинетах, где случайных людей не бывает.

— Если что-то понадобится, ваше благородие, — сказал он, не садясь, — я здесь.

— Спасибо, поручик.

Заславский ничего не ответил, повернулся к своим бумагам. Стопка была невысокая, аккуратная, с уголком линейки, чтобы выравнивать края. Перо лежало в чернильнице прямо, не в наклон. Это была хорошая приёмная.

Волков поставил планшет к ножке столика, сел, взял стакан.

В большое окно за столиком виден был внутренний двор штаба: казачий караул у северной стены, две коновязи, длинная галерея вдоль восточной. По галерее ходили, не торопясь. У дальнего конца галереи, у колонны, стоял невысокий офицер в пехотной шинели и курил. Курил он неудобно — двумя пальцами, как держат не папиросу, а шомпол; и чуть-чуть отставлял локоть, как делают люди, у которых правое плечо когда-то было пробито. Волков увидел его через стекло, заметил это движение, и заметил, что заметил. Через минуту офицер бросил папиросу, потоптал её каблуком и пошёл по галерее в обратную сторону. Лица за стеклом было не разобрать.

— Поручик, — сказал Волков.

— Слушаю, ваше благородие.

— Кто это? — Волков не показал пальцем, но Заславский по направлению взгляда понял.

— У колонны курил? Капитан Стогов, ваше благородие. Из оперативного. Он сегодня дежурный.

— Из подчинённых подполковника Якубовича?

— Так точно.

— Спасибо.

Заславский больше ничего не сказал и не спросил. Это тоже был хороший знак для приёмной.

Стогов. Волков видел Стогова в первый раз и видел его, как видят человека, с которым ещё придётся работать. По походке, по тому, как тот держал папиросу, по тому, как нёс плечи, — это был человек, о котором сам Якубович мог бы сказать «свой по строю, не по характеру». У такого человека всегда есть, чем сыграть, если когда-нибудь понадобится; и Волков, отметив это, тут же убрал отметку из работы — для совещания она не годилась.

Чай он допил медленно.

Дверь в коридор открылась, вошёл другой адъютант, что-то отдал Заславскому, ушёл. Заславский глянул в листок, поднял глаза:

— Ваше благородие. В тринадцать сорок выйдете отсюда. До залы — два коридора и одна лестница. Я вас введу.

— Хорошо.

Волков сверился с часами. Карманные часы были рабочие, с потрескавшимся стеклом — те же, что в Артуре. До тринадцати сорока оставался час с небольшим. Он откинулся на спинку, прикрыл глаза, не закрывая до конца, — старая привычка, наработанная ещё в Чечне на длинных ожиданиях, — и пошёл в голове по тому единственному маршруту, который имел право пройти у себя сейчас.

Маршрут был такой.

Японцы знают про правый фланг, потому что он логичен. Он логичен по карте, по дорогам, по железнодорожной сети, по расстояниям от Мукдена до тыловых баз. Они знают про него как знают сами генералы. Они подтянули резервы — не наобум, а к ожидаемой точке удара. По всем сведениям, какие до Волкова доходили в эти дни, эти резервы стояли не в центре, а правее центра, уплотнялись, и обозы шли с севера на юг по дорогам параллельно линии, в обход. В реальной истории, той, которую Волков знал по статьям, по карте на стене кухни в Петербурге и по двум вечерам у одного человека в Артиллерийском музее, апрельская операция Каульбарса не произошла так, как готовили; японцы вязали её отбитыми атаками, потери были тяжёлые, и стратегический результат — нулевой.

В этой истории, в этой апрельской неделе пятого года, наступление готовится. Операция готовится. Волков не имеет права сказать командующему: «Я знаю, что вы проиграете эту операцию». Он не имеет права на это даже в собственном кабинете, наедине с самим собой, потому что слово «проиграете» — это слово пророка, о которых Якубович сказал то самое, что и должен был сказать.

Но он имеет право сказать другое.

Он имеет право сказать: японская разведка не дура. Они работают с теми же дорогами и с теми же расстояниями, что и мы; и если из всех точек по карте мы выбираем правофланговый удар, потому что это удобно нам, — то и японцы выбирают встречать его там же, потому что это удобно им. Из этого следует, что эффект внезапности на правом фланге сегодня — не наш ресурс. Он чужой. На центре — он наш. Маршрут «продемонстрировать справа, ударить в центре» — это не пророчество. Это обычная логика, перекладываемая на карту.

И есть данные. Не все, но есть. Сведения о смещении японских резервов вправо по карте. Сведения о порядке шевелений по железной дороге Хайчэн — Ляоян — фронт. Сведения о составе обозов, фуража, сухарей. Эти сведения Волков знал по старой памяти как из учебника, проверенные потом и историками, и японцами в их собственных мемуарах. Сегодня их нужно подать так, как будто бы они выведены сейчас из текущих наблюдений: казачьи разъезды, пленные, телеграфные перехваты, опытный глаз. Якубович при проверке найдёт большую часть, и от этого совпадения будет польза не Волкову, а самой проверке: командующий поверит проверке, не Волкову.

Это и нужно.

Волков потёр переносицу — не как Ржевский, у Ржевского это «о неприятном», у Волкова это просто протёртое от сосредоточения место — и приоткрыл глаза. Заславский писал, не глядя. За стеклом, на галерее, никого больше не было.

Он подумал, что ему сегодня ни в чём нельзя выглядеть умнее присутствующих. Не потому, что они дураки — никого из присутствующих он, Волков, дураком не считал, — а потому, что в зале, где сходятся командующий, командарм правого фланга, командарм левого фланга, конник Ренненкампф и подполковник Генерального штаба, человек чином капитан умнее всех быть не может. Это не закон правды. Это закон зала. Если он покажется в этом зале умнее всех, он окажется не прав, даже если прав. Это, кажется, и было то, что Якубович имел в виду под «не пророк».