Тогда задача была обратная: показать, что в этой логике нет ничего, чего не мог бы заметить любой из присутствующих, если бы у него было время и желание заметить. И этим самым освободить присутствующих от необходимости видеть в нём — Волкове — что-то особенное.

Он закрыл глаза до конца и просидел так минут пять.

— Тринадцать тридцать пять, ваше благородие, — сказал Заславский негромко.

— Пора?

— Через пять минут.

Волков встал, надел шинель, поправил шашку. Планшет он оставил у Заславского — «Заславский, до возвращения», — взял пакет с приказом по батальону, не его планшет, а сам пакет, вложил его в боковой карман шинели. Два раза провёл ладонью по сюртуку — не для вида, а проверяя, что под левой ключицей лежит как надо. Жестянка лежала плотно. Иконка не выпирала. Тепло под ключицей было то же, что и третьего апреля поздним вечером, не сильнее, не слабее. Третьей ноты не было. Третьей ноты сегодня и не должно было быть.

— Пошли, поручик, — сказал он.

Заславский встал, надел перчатки, открыл дверь.

III

Большая зала совещаний была когда-то парадной комнатой китайского сановника, а теперь — штабной. Высокие окна выходили на южную сторону. Деревянные панели по стенам были перекрашены в светло-серый. В торце стояло возвышение со столом, накрытым тёмно-зелёным сукном. На столе лежала большая карта Маньчжурии, развёрнутая до рамки; по углам — четыре чугунных пресс-папье в виде наковален. Стулья — двенадцать, по шесть по сторонам, с прямой спинкой. Над столом, на высокой стене, висел портрет государя, новый, недавно повешенный — это было видно по тому, что обои за рамой были чуть темнее, чем по сторонам.

Когда Заславский ввёл Волкова, в зале уже сидели трое. Ещё двое стояли у карты. Якубович стоял у конца стола, по правую руку от свободного места председателя.

— Капитан Волков, — сказал Заславский в воздух залы, не обращаясь ни к кому конкретно, и сделал шаг назад.

Сидящие повернули головы. Стоящие у карты повернулись тоже.

Командующего не было.

— Капитан, — сказал Якубович сухо. — Ваше место — вон там.

Он движением подбородка указал на крайний стул слева, ближе к двери, дальше от стола председателя. Волков подошёл, стал рядом со стулом, не садясь, как и положено младшему. Никого из сидящих он раньше не видел, но всех узнал.

Слева от центра, через одного от председательского, сидел полный, рыжеватый, с короткой бородой; шинель снята, на сюртуке — крест и звезда; держался прямо, чуть опираясь на стол всеми четырьмя пальцами. Это был Каульбарс. Каульбарс смотрел на Волкова не дольше двух секунд, отметил Георгии и шинель, и снова повернулся к карте.

Справа от центра, через одного с другой стороны, сидел старик. Старик — седая клиновидная борода, длинное усталое лицо, тёмные тени под глазами; сюртук висел на нём чуть свободно, как висит на человеке, у которого зимой убыло мяса. Это был Линевич. Линевич глядел на Волкова дольше — секунды четыре, без выражения, как смотрят на человека, чьё имя где-то слышали. Потом отвёл глаза.

Третий, у дальнего конца, у окна, стоял, заложив руки за спину; чёрная аккуратная стрижка, аккуратные усы, прямой кавалерийский взгляд. Это был Ренненкампф. Ренненкампф скользнул по Волкову коротким взглядом, без приветствия, без выражения, и снова отвернулся к окну. У него было такое же лицо, как у людей, которые в принципе не любят залы совещаний и считают залы совещаний бесполезной частью военного дела.

У карты стоял начальник разведотдела полковник Михеев — высокий, с худым, сухим лицом, в очках без оправы, — и второй, незнакомый Волкову, штабной поручик. Михеев держал в руке указку.

Часы пробили два.

В коридоре послышались шаги. Якубович отступил от стола на полшага. Каульбарс встал. Линевич встал. Ренненкампф повернулся от окна и тоже встал, не торопясь. Волков стоял. Заславский у двери выпрямился по-уставному.

В залу вошёл Куропаткин.

Куропаткин был ниже, чем Волкову помнилось по портретам. Серая, коротко стриженая борода с проседью, лицо сухое, длинное, глаза светлые — не серые, не голубые, а светлые без определённой ноты, как бывают глаза очень усталых людей. На сюртуке — два креста и звезда. Перчатки в левой руке, как у Якубовича; правая — у бортовой пуговицы, тоже как у Якубовича, и Волков отметил, что это, видимо, общая штабная манера. Куропаткин шёл медленно. Не от слабости, а от привычки выигрывать секунды у каждого собственного движения.

— Господа, — сказал Куропаткин, сел на председательское место, положил перчатки слева от карты. — Прошу.

Все сели. Волков сел последним — на стул у двери, тот, на который указал Якубович. Сидеть на нём было удобно: оттуда видна была карта, виден был стол, виден был профиль Каульбарса слева и три четверти лица Линевича справа. Ренненкампфа было видно в три четверти со спины.

— Михеев, — сказал Куропаткин негромко, не поднимая глаз. — Начнём с противника.

Михеев поднял указку.

Совещание длилось час двадцать минут.

Михеев докладывал по карте: расположение японских корпусов — Ноги, Оку, Куроки, Нодзу; известные склады; узлы железной дороги; дороги; выявленные работы по устройству рубежей; данные казачьих разъездов за последние десять дней; данные двух пленных, взятых в ночь на четвёртое апреля у разъезда Дашичао; данные перехваченных депеш — двух за неделю — расшифрованных частично. Михеев докладывал так, как докладывают люди, которые сами знают, где у них в данных тонко, и обозначают это в самих формулировках: «по донесению — однократному», «по совпадающим донесениям», «по неподтверждённым сведениям». Это была хорошая работа.

Волков слушал и считал. Из всего доклада Михеева две цифры совпадали в точности с тем, что он, Волков, помнил по старым работам: количество батальонов в одной из дивизий японского правого крыла и расстояние от тыловой базы до первой линии. Ещё три цифры расходились — у Михеева они были занижены, что означало, что японцы пока не показались всеми силами, и это совпадало с логикой засады: показывают не всё.

Каульбарс слушал Михеева, опираясь на стол всеми четырьмя пальцами правой руки и иногда коротко проводя по карте — не для аудитории, а для себя. Когда Михеев замолк, Каульбарс сказал — не громко, плотно:

— Хорошо. Спасибо, полковник.

— Михеев, — сказал Куропаткин. — Останьтесь у карты. Александр Васильевич, прошу.

Каульбарс встал. Он говорил без указки, рукой, и Волков заметил, что у Каульбарса по-настоящему хорошая, командная рука: он показывал на карту так, что собственные слова шли за рукой, а не наоборот. Это была привычка, которую нельзя было приобрести в кабинете.

Замысел Каульбарса был не нов. Ударить правым флангом из района восточнее Сыфантай по японскому правому крылу, охватом с севера, при поддержке двух дивизий второго эшелона; цель ближайшая — Сандепу, дальняя — выход на Хайчэн с севера, отсечение правого крыла. Сроки начала — 18 апреля, при готовности на 17-е. Линевич — обеспечивает левый фланг, держит фронт без переноса войск. Ренненкампф — конница на правое крыло, рейд в тыл — прикрытие охвата. Резервы — под Мукденом, по одной бригаде в трёх точках на оси железной дороги, выход — четыре часа.

Каульбарс докладывал двадцать минут. Он не предлагал, он излагал. Куропаткин не перебивал ни разу. Линевич сидел с прикрытыми глазами — Волков понял через минуту, что Линевич не дремлет, а просто слушает с прикрытыми, как делают пожилые люди, у которых утомляет лишний свет. Ренненкампф отметил какие-то цифры карандашом на маленьком листе у себя на колене.

Якубович сидел у конца стола прямо, без записей. Он слушал, как слушают свидетели на суде: не двигаясь.

Когда Каульбарс закончил, Куропаткин ещё несколько секунд молчал. Потом сказал:

— Замечания, господа.

— Прошу, ваше высокопревосходительство, — сказал Линевич, не открывая глаз шире, чем были. — Я хочу сказать осторожно.

— Прошу.

— Александр Васильевич изложил план хорошо. План чистый. Я его не разбираю. Я разбираю одну деталь. — Линевич поднял правую руку и пальцем показал на карту, на правое крыло. — Мне кажется, что японцы нас здесь ждут.