— Капитан, — сказал он и движением головы — коротким поклоном, не кивком, — указал на стул.

— Господин подполковник.

Волков снял шинель, повесил её на крюк у двери, придержал шашку и сел. Планшет он оставил на крюке вместе с шинелью — не в руке, не на коленях. Якубович отметил это движение глазами без всякого выражения, обошёл стол и сел напротив.

— Время, — он чуть поднял правое запястье, не показывая часов, — у нас ровно три часа. До совещания. Без бумаг. Бумага сегодня будет у меня и у командующего.

— Так точно.

— Вы пришли без папки.

— Так точно.

— Хорошо.

Якубович помолчал — не дольше, чем нужно, чтобы человек напротив понял, что молчат намеренно.

— Капитан, — сказал он. — Я пригласил вас за три часа до совещания не для того, чтобы вы мне рассказывали, что вы намерены говорить командующему. Это бессмысленно: вам перед командующим я слова не дам, пока он сам не предложит, и вы это знаете. Я пригласил вас, чтобы вы поняли, по каким правилам говорят в этой зале. Если вы хоть раз эти правила нарушите, второго раза в этой зале у вас не будет. И это будет моё решение, не ваше.

— Слушаюсь.

— Не «слушаюсь». Я не отдал вам приказа. Это я объясняю.

— Понял, — сказал Волков.

Якубович чуть-чуть подвинул правую руку по столу. Левая лежала плоско, ладонью вниз.

— Командующий, — сказал он, — слушает всех. Он не Стессель. Он действительно слушает. И он действительно проверяет. Это вам, я думаю, уже сказали — Кондратенко, или, может быть, кто-то ещё. Но именно поэтому, капитан, у вас не будет роли «человека, который один знает». Если вы попытаетесь её взять, командующий вас выслушает корректно, поручит проверку — мне, — и проверка скажет либо «частично подтверждается», либо «не подтверждается». В любом случае вы перестанете быть человеком, к которому слушают по делу. Вы станете человеком, к которому слушают из вежливости. Я не желаю этого ни вам, ни себе.

— Понял.

— Если у вас есть, что сказать командующему, — Якубович чуть наклонил голову, — скажите так, чтобы это было предложение, а не пророчество. Командующий пророков не любит. Он, во-первых, не верит в пророков. Во-вторых, он сам не пророк. И, в-третьих, он понимает, что пророки в его положении опасны, потому что после пророка часто остаётся не план, а толпа.

— Господин подполковник.

— Слушаю.

— Я предложу рассмотреть. Я не буду пророчить.

Якубович взглянул на него — взглянул, не отводя глаз, — и впервые за этот разговор в одной точке его лица возникла короткая равнодушная усмешка. Не насмешливая. Та же, что была на перроне.

— Хорошо, капитан, — сказал он. — «Предложу рассмотреть» — это рабочая формула. Запомните её.

— Так точно.

— Теперь — другой вопрос. Я знаю по этой папке, — он движением подбородка показал на полку, — почти всё, что можно знать о вас по вашей службе. Я знаю, что у вас Цзиньчжоу, Артур, два Георгия, ранение в декабре, Харбин, перевод, отдельный батальон. Я знаю про учебный режим, про тройки, про артиллерию с обратного ската, про три ряда проволоки на разной высоте, про сапёрного унтера, переведённого без приказа. Это всё в порядке. Это всё прошло через канцелярию. Это всё лежит у меня в обороте, и это всё я могу защитить, если на это придёт формальный запрос. Я повторяю: я могу это защитить.

— Так точно.

— Но в этой папке нет ответа на один вопрос, — сказал Якубович. — Откуда у вас уверенность.

Волков молчал. Он знал, что после такой фразы говорить нельзя. Якубович не хотел ответа. Якубович обозначал.

— Капитан, — сказал Якубович, помедлив ровно столько, сколько было нужно, чтобы фраза легла. — Я вас не спрашиваю об этом сейчас. Я даже не намерен в обозримом будущем спросить. У меня нет к этому процедурного пути. У меня нет к этому повода в деле. У меня к этому есть только наблюдение, и наблюдение это рабочее: вы говорите про японцев так, как будто вы у них на штабном совещании сидели в феврале. Я этого, разумеется, не пишу — и я этого, разумеется, не намерен говорить ни командующему, ни кому-либо ещё. Но я отмечаю это для себя как факт. И сегодня вы услышите это от меня единственный раз. Дальше — только бумага.

— Понял.

— Я повторяю: «я не намерен спросить». Это не значит «никогда не спрошу». Это значит «не сегодня». Это значит «не до тех пор, пока обстоятельства не сделают вопрос процедурно осмысленным». Вы поняли, что значит «процедурно осмысленным», капитан?

— Понял.

Якубович чуть-чуть сдвинул левую ладонь по столу — на половину пальца, не больше, — и эта подвижка была единственным жестом за весь разговор, который выдавал в нём напряжение.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь о повестке.

Он открыл правый ящик стола, достал лист, положил перед собой и не пододвинул его ни к Волкову, ни далеко от себя.

— Совещание в четырнадцать ноль-ноль, в большой зале. Председательствует командующий. Присутствуют: Каульбарс, Линевич, Ренненкампф, я, начальник разведотдела полковник Михеев, два офицера штаба, дежурный генерал. Вы — приглашены. Не введены в обсуждение. Вы — фигура справки. Это значит, что вас вызывают, если у командующего возникнет вопрос, на который, по его мнению, должен ответить офицер строевой части, а не штабной. Это не значит, что у вас будет слово в обсуждении плана. Это значит, что у вас будет слово в ответе на вопрос. Между этими двумя вещами — пропасть. Я надеюсь, вы её видите.

— Вижу.

— Повестка одна: правофланговое наступление генерала Каульбарса. Дата начала — между восемнадцатым и двадцатым апреля. Состав, направление, второй и третий эшелоны, расчёт сил противника. Командующий проводит совещание, чтобы окончательно утвердить замысел и распределить ответственности. Это не совещание разработки. Это совещание утверждения. Вы поняли разницу?

— Понял.

— Если, — сказал Якубович, и голос его стал чуть тише, что у него означало: дальше идёт самое существенное, — если в ходе совещания командующий обратится к вам лично, вы будете говорить только о том, о чём он спросит. Не «начну с разрешения вашего высокопревосходительства». Не «прежде всего хотел бы». Не «считаю необходимым добавить». Если у вас есть, что добавить сверх ответа, — формула: «Считаю долгом предупредить, ваше высокопревосходительство». Дальше — короткое предупреждение, не доклад. Если командующий захочет дальше, он спросит. Если не захочет — закроет вас движением руки. Тогда — формула: «Если решение остаётся прежним, — выполню приказ». Эти три формулы вы знаете, я полагаю, не от меня.

— Не от вас.

— Хорошо. Любые другие формулировки в этой зале — мои. На совещании сегодня есть генерал Каульбарс. Он мне коллега. Он не дурак, и его правда нельзя сводить к самолюбию. Если вы скажете ему то, что он услышит как «я знаю лучше», я не буду вмешиваться. Дальше с генералом Каульбарсом будете разговаривать вы один. И исход этого разговора будет известен на много недель вперёд, и я в нём вам не помогу. Вы поняли, капитан?

— Понял.

— Линевич — старый. Он осторожен. Он, скорее всего, сегодня поддержит логику осторожности, если вы её хорошо положите. Это не союзник. Это совпадение интереса. Завтра он поддержит другое.

— Понял.

— Ренненкампф, — Якубович чуть приподнял правую руку, — резок. Не пытайтесь с ним кокетничать. Он не любит. Он — кавалерист, и любая попытка тонкости в его сторону у него вызывает то, чем он и знаменит. Если он поддержит — поддержит коротко. Если не поддержит — станет противником на всю войну. Не вытягивайте у него поддержки.

— Понял.

— И последнее, — сказал Якубович. — Командующий имеет привычку — после совещаний — оставлять кого-то одного. Если он оставит одним вас, не обольщайтесь. Это не доверие. Это проверка. Он вам задаст один вопрос, и от вашего ответа на этот вопрос будет зависеть, ляжет ли ваша «справка по правому флангу» в его записку или останется только в моей папке. Я не буду присутствовать при этом разговоре. Бумагу о его содержании с вас никто не возьмёт. И тем более не возьмут с командующего. Это значит, что любое ваше слово, сказанное там, будет иметь силу и не оставит следа. Вы это слышите?