Старший сын хана прикрыл глаза, скрывая блеск ярости и досады. Игра становилась все сложнее, но оттого — и интереснее. Пока Бату лежал с закрытыми глазами, погруженный в свои мрачные мысли и лихорадочно перестраивая планы, он даже не заметил, как изменился взгляд стоявшей рядом девушки. Ирена смотрела на него, но теперь в ее взгляде была не только жалость к раненому и уважение к раскаявшемуся грешнику. Появилось что-то еще, робкое и совершенно неуместное. Ученица смотрела на степного воина не как целительница на пациента, а как девушка на мужчину. Ирена видела не просто степняка, с боем ворвавшегося в их тихий айыл, а видела его силу, которую не сломила даже темная магия, видела могучее тело, лежащее сейчас беспомощно на шкурах. Видела его лицо, которое, когда не было искажено яростью, было по-мужски красивым, грубым, но притягательным. Девушка выслушала рассказ Бату о том, как он был пленником в собственном теле, и ее доброе, сострадательное сердце наполнилось не только жалостью, но и интересом. Степной воин был таким непохожим на мужчин ее племени, спокойных и немногословных. В Бату, даже в этом ослабленном состоянии, чувствовался огонь, дикая, необузданная степная мощь, и это пугало и в то же время завораживало юную целительницу.

Ирена сама не заметила, как ее щеки слегка покраснели. Она поправила выбившуюся из косы прядь волос, подошла и, взяв влажную ткань, начала осторожно, почти нежно, стирать пот со лба своего пациента.

— Вам нужно больше отдыхать, — прошептала девушка. — Я принесу еще целебного отвара, он поможет вашему духу восстановиться быстрее.

Ее прикосновение было легким, почти невесомым, а голос — тихим и заботливым. Если бы Бату в этот момент открыл глаза и увидел выражение лица Ирены, тот робкий, восхищенный блеск в ее наивных глазах, он бы все понял. А еще он бы понял, что судьба, забрав у него один козырь, тут же подкинула в руку другой, куда более мощный и куда более опасный. Юная и доверчивая целительница, ключ к медицинским запасам и, возможно, к сердцам других соплеменников, только что сама, по своей воле, превратилась из тюремщицы в потенциальную союзницу. Или, по крайней мере, в пешку, которую можно было бы очень умело использовать в своей игре. Но Бату лежал с закрытыми глазами, проклиная свою судьбу, и пока еще не знал, какой неожиданный подарок она ему приготовила.

В то же самое время, пока Бату лежал в плену, и физическом, и эмоциональном, в балагане вождя шел тихий, но невероятно важный разговор. Алтан сидел в центре, а перед ним, на шкурах, расположились двое самых мудрых старейшин племени, Эрдэни и Ойгон. Огонь в очаге горел ровно, свет отбрасывал на их серьезные лица глубокие тени.

— Я видел его, — говорил Алтан, голос его был глухим, полным воспоминаний о длительном путешествии. — В чертогах Айыы. Оригинальный текст, начертанный на камне Первоздания.

— Пророчество? — с благоговением спросил Эрдэни.

— Да, — кивнул Алтан. — Но оно было иным, написанным на древнем языке. Языке Первых. К своему стыду, я не знаю его, поэтому смог лишь запомнить начертание рун и их последовательность.

Вождь взял уголек из остывшего кострища и на большом, гладком куске бересты начал по памяти, с невероятной точностью, воспроизводить увиденные им символы. Они были сложными, витиеватыми, не похожими ни на один из известных им диалектов. Эрдэни и Ойгон склонились над рисунком. Ойгон смотрел на руны с недоумением, они были для него лишь красивым, но непонятным узором. А вот Эрдэни, хранитель самых древних знаний айыла, вдруг замер. Его глаза расширились, а рука дрогнула.

— Не может быть… — прошептал он.

— Что такое, Эрдэни? — встревоженно спросил Алтан. — Ты знаешь этот язык?

— Знаю? — старик горько усмехнулся. — Никто уже не знает его по-настоящему. Мой учитель был последним, кто мог свободно на нем говорить. А я… лишь помню некоторые знаки. Некоторые слова, что он показывал мне, когда я был еще мальчишкой.

Эрдэни склонился еще ниже, его палец, дрожа, начал медленно вести по начертанным Алтаном рунам.

— Вот это… — прошептал он, указывая на один из символов, — это «ветер». А это — «корень». Да, все так… «Сын»… «Дочь»… Но дальше…

Его палец остановился на последней, самой важной строке. Той, что ледяным ужасом отдавалась в сердце каждого, кто ее слышал.

— «Один из них должен умереть…» — начал цитировать Ойгон по памяти.

— Нет! — воскликнул Эрдэни так громко, что оба присутствующих вздрогнули. Он поднял на них свой взгляд, и в его глазах горел огонь невероятного открытия. — Здесь написано не это!

— А что же? — подался вперед Алтан.

— Здесь… — Эрдэни снова посмотрел на руны, словно боясь поверить своим глазам. — Это слово «умереть». Да, оно похоже. Но это не совсем то. Это более древнее, более глубокое понятие. Оно означает не «прекратить жизнь», а «переродиться». «Измениться до неузнаваемости». «Стать чем-то иным». — старейшина посмотрел на Ойгона и Алтана, его голос дрожал от волнения. — А дальше… «чтобы другой мог жить». И здесь ложь. Это не «другой», это — «оба»! Руна двойственности! — Эрдэни встал, и его маленькая сгорбленная фигура, казалось, выросла в размерах. — Пророчество, которое мы все слышали во сне, было искажено, причем намеренно. Это ложь, подсунутая нам под ликом истины.

— Эрлик, — выдохнул Алтан. — И сюда свои лапы протянуть успел.

— Кто же, как не он, — уверенно кивнув, подтвердил догадку Эрдэни. — Он взял истинное пророчество и самую малость изменил его. Тем самым, превратил пророчество о союзе и перерождении в пророчество о жертве и смерти! Владыка Тьмы посеял в наших умах мысль о том, что один из них обречен, чтобы они боялись друг друга, чтобы не доверяли, чтобы, в конце концов, сами себя и уничтожили!

Все молчали, ошеломленные открытием.

— Так что же, — медленно произнес Ойгон. — Что там написано на самом деле?

Эрдэни снова посмотрел на бересту.

— Полагаю… «Старый мир должен переродиться, чтобы оба могли жить».

Слова старейшины должны были принести облегчение, но на лице Алтана, вместо радости, отразилась еще более глубокая тревога. Он смотрел на бересту, на истинный текст, но видел перед своими глазами не его, а свою дочь.

— Она не знает, — проговорил верховный шаман глухо, его голос был полон беспокойства.

— Мы все расскажем, когда они вернутся, — попытался успокоить его Ойгон. — Думаю, Кейта обрадуется.

— Обрадуется? — Алтан поднял на него свой тяжелый взгляд. — Ойгон, ты знаешь мою дочь, знаешь ее сердце. — он встал и заходил по балагану. — Кейта — не воин, жаждущий славы, а защитница. Кыыс так трепетно, так серьезно относится ко всему божественному, ко всем этим старым текстам и пророчествам… Она верит в них, как в нерушимый закон. А теперь представьте. Наш медвежонок сейчас там, на севере, готовится шагнуть в преисподнюю. И в ее голове, в ее сердце, все еще звучит тот, старый, искаженный текст. «Один из них должен умереть, чтобы другой мог жить».

Старейшины молчали, начиная понимать, к чему он клонит.

— Она считает, что это — ее долг, — продолжал Алтан, и в его голосе прозвучала боль. — Уверена, что для спасения мира, для спасения Сына Степи, для спасения всех нас, кто-то один должен принести себя в жертву. И зная ее… зная это большое, доброе, самоотверженное сердце… кого, по-вашему, она выберет на роль жертвы?

Ответ был очевиден.

— Если подвернется малейшая возможность, — сказал вождь племени, и каждое слово давалось ему с трудом, — если кыыс решит, что это — единственный выход, она, без тени сомнения, без малейшего промедления, пожертвует собой. — Алтан посмотрел на старейшин, и в его глазах было отчаяние отца, знающего своего ребенка слишком хорошо. — Не только потому, что она — моя дочь, которую я учил ставить благополучие клана выше своего, но и потому, что она дитя Тэнгри. А они все существуют, чтобы отдавать себя без остатка ради жизни этого мира.

Ойгон хмуро смотрел то на верховного шамана, то на на бересту с символами на древнем языке.