Конь замедлил ход, и Кейта спешилась, привязав поводья к ветке орешника. Дальше она пошла пешком, бесшумно, как рысь. Девушка вышла на край лощины — недалеко от того самого места, где всего сутки назад произошла первая роковая встреча. Но сейчас оно было преображено. В центре, там, где не так давно сражались Ветер и Корень, горел большой, ровный костер. Его пламя взмывало высоко в ночное небо, освещая склоны скал и лица собравшихся. Этой ночью место битвы стало местом последнего прощания. Небольшая группа людей стояла полукругом у огня. Впереди, на двух специально сооруженных деревянных помостах, лежали два тела, с головы до ног укрытые белоснежными саванами. Старейшины — Ойгон, Эрдэни и Содор — стояли молча, их лица были торжественны и печальны. Сегодня они были не врагами степняков, а жрецами, исполняющими священный долг.

Сам ритуал проводила Илин. «Вот, значит, за какими „закатными травами“ она ходила!». Старая целительница медленно обходила помосты, окуривая тела дымом из глиняной плошки и нараспев читая древние молитвы — просьбы к духам-проводникам осветить путь душам усопших и проводить их в Верхний мир без препятствий.

А напротив помостов, ближе всех к огню, стоял Инсин. На нем был не походный дээл, а белая, траурная одежда. Его волосы были распущены и ниспадали на плечи, что у степняков было знаком глубокого траура. Юноша стоял, выпрямив спину, и смотрел на два печальных силуэта, и в его фигуре было столько горя и столько достоинства, что у Кейты перехватило дыхание. Сын Степи прощался. Прощался со своей сестрой Аяной и с храбрым воином Темуджином, который любил ее до самой смерти. Шаманы исполнили свое обещание — они хоронили врагов с почестями, достойными героев. Старейшины читали над ними те же молитвы, что читали бы над своими павшими братьями и сестрами.

Кейта стояла в тени, не решаясь выйти. Она была лишней на этой церемонии скорби, да и прервать такой священный процесс она не имела права. Но и уйти девушка не могла. Она смотрела на Инсина, на то, как отблески погребального костра играют на его лице, подчеркивая острые скулы и линию подбородка. Кейта видела, как плотно сжаты его губы, как напряжены плечи. Все его существо, казалось, было одной сплошной, кровоточащей раной.

Старая Илин закончила свои молитвы и взяла в руки два маленьких, вырезанных из дерева символа — сокола для Темуджина и лань для Аяны. Это были их духи-проводники. Она подошла к Инсину и протянула резные фигурки ему.

— Теперь твой черед, Сын Степи, — тихо сказала она. — Простись с ними. Скажи последние слова, чтобы их души ушли спокойно.

Инсин вежливо кивнул и подошел к помостам, сначала к одному, потом к другому. Он что-то шептал, и хоть Кейта не могла разобрать слов, она видела, как дрогнули его плечи. Возле одного из помостов он задержался заметно дольше. Затем юноша выпрямился, подошел к костру и бросил фигурки в самое сердце пламени. Дерево мгновенно вспыхнуло, и на мгновение в огне, как ей показалось, мелькнули силуэты летящего сокола и бегущей лани, уносящихся вместе в звездное небо. Ритуал был окончен, а души были отпущены. Теперь оставалось лишь предать тела земле.

Целительница племени, его сегодняшний гость и еще трое крепких воинов из отряда Инсина, взявшись за края погребальных носилок, медленно двинулись в сторону от костра. Туда, где в темноте угадывалась свежевырытая земля для кургана. Старейшины остались у огня, провожая процессию взглядами. Ритуал был завершен, а значит, настал ее выход! Кейта смотрела вслед уходящим от эпицентра мероприятия, и ее сердце колотилось, как пойманная птица. Она не могла просто так выйти и броситься к Инсину. Что она ему скажет? « Привет, а я тут за тебя волновалась»? Глупо. Да просто невозможно! Ей нужен был предлог, причина. И она выбрала свою, странную, но проверенную тактику — нападение для привлечения внимания. А затем выбрала и «козла отпущения».

Взгляд впился в спину старейшины, который стоял ближе всех к ее укрытию.

— Ойгон! — Кейта вышла из тени деревьев, и ее голос, усиленный ночной тишиной, прозвучал резко и требовательно. Старик вздрогнул плечами и резко обернулся. Увидев ее, он замер, глядя на девушку то ли как на призрака, то ли как на болотного абаасы, решившего присоединиться к церемонии. В его глазах читался немой вопрос: «Откуда она здесь? И как, во имя всех духов, она смогла добраться сюда так быстро⁈». Кейта, не давая седобородому старцу опомниться, решительно направилась к нему, и ее лицо выражало праведный гнев.

— Что все это значит, почтенный⁈ — начала она, уперев руки в бока. — Что здесь происходит! Вы всем Советом срываетесь посреди ночи, никому ничего не сказав. Я просыпаюсь — а в айыле ни одного старейшины! Что вы себе такое позволяете? Думаете, мой отец одобрил бы такую самодеятельность⁈

Бедолага Ойгон отступил на шаг, ошеломленный таким напором. Он совершенно не ожидал увидеть ее здесь, а уж тем более — в таком разъяренном состоянии.

— Дитя, не нужно так тревожиться, — замямлил он, отпираясь, как мог. — Мы просто…

— «Просто» что? — не унималась Дочь Леса, вымещая на пожилом шамане всю свою тревогу, смущение и страх. — Проводите тайные ритуалы у меня за спиной! Пока я, ваша предводительница на время отсутствия отца, лежу больная, вы самовольно заключаете какие-то сделки⁈

Эрдэни и Содор молча наблюдали за этой сценой, приняв мудрое для их статуса решение — не вмешиваться.

— Но ты же была слаба, дитя. — нашелся наконец Ойгон. — После шаманской болезни… Нужен был покой! Мы не хотели тебя тревожить, ради твоего же блага.

— Для моего блага. — Кейта с ироничной насмешкой всплеснула руками. — Оставлять айыл беззащитным, без единого мудрого шамана — для моего блага! А если бы на нас напали? Кто бы защищал наших людей⁈ Вы, сидя здесь и водя хороводы с…

— Это я их попросил.

В момент, когда тирада юной шаманки достигла своего пика, а поседевший еще более за эти пару минут старец лишь успевал открывать и закрывать рот, как выброшенная на берег рыба, раздался спокойный, глубокий голос. Войдя в раж, Кейта даже не заметила, как с неосвещенной стороны к ним кто-то подошел. Инсин остановился по правую руку от девушки, заводя руки за спину. Он смотрел на нее, и в его глазах была лишь глубокая, бесконечная печаль и… нежность.

— Это я попросил старейшин ничего тебе не говорить, — повторил юноша. — Не стоит вымещать свои эмоции на пожилых людях, нужно уважать их возраст и статус.

Гневный запал Кейты мгновенно иссяк. Она смотрела на него, на его усталое, измученное лицо, и чувствовала себя ужасно глупо.

— Но… почему? — только и смогла вымолвить девушка. Инсин слабо, почти незаметно, улыбнулся. «Потому что это — траур. Это — боль. А в твоих снах… там, на поляне… ты так стремилась к смеху и теплу. К счастливым воспоминаниям. Я не хотел, чтобы твое возвращение в этот мир началось с эмоций, от которых так тщательно пыталась сбежать твоя душа». Вот то, что ему хотелось сказать. Но он посмотрел на Кейту, на ее гордую осанку, на старейшин, во все глаза наблюдавших за ними. Инсин вспомнил, кто он, и кто она. Он — сын хана, который несет с собой звон стали и свист стрел. Она — предводительница племени, почитающего лесных духов. Вражеского племени, даже это разыгрываемое фальшивое «перемирие» не приведет никогда ко взаимопониманию их народов. Та хрупкая близость, что возникла между юношей и девушкой в ином мире, была неуместна здесь, в суровой реальности, пахнущей смертью и дымом. Инсин не мог позволить себе эту слабость. Не мог подставить ее. Тяжело вздохнув, юноша заставил себя надеть привычную маску холодной отстраненности. Вслух воин степей выдал совсем иное.

— Похороны моих близких людей тебя не касаются, — смахнув рукой волосы с плеча за спину, холодно произнес он, поворачивая голову в сторону возвышающегося постепенно кургана. — Да, ты сейчас занимаешь должность предводительницы, но этот ритуал выходит за рамки ваших обычных церемоний. Так как проводили его не для соплеменника, а значит, и верховному шаману здесь принимать участие не обязательно. Старый Ойгон сказал правду. Никто не хотел тревожить твой кут лишний раз.