— Волки севера, встаём из тьмы...

Его голос дрожал.

Но в нём была сила, которая передавалась от поколения к поколению.

— За свободу биться рождены...

Сначала его никто не услышал в пылу битву. Потом ближайшие ингрийцы замерли всего на мгновение. Один старик поднял голову. Женщина с топором закрыла глаза и подхватила.

— Волки севера, встаём из тьмы...

Ещё один голос. Потом ещё. И ещё.

Внезапно на мгновение стихли все звуки боя. Словно кто-то невидимый накрыл поле ладонью. Заставляя замереть и своих, и чужих и в этой внезапной тишине голос Эрвина разнёсся над рядами.

А потом запели уже все.

Сначала ближайшие к нему ингрийцы, потом те, кто уже был в бою. Сотни глоток вдохнули новую жизнь в старую мелодию. Тысячи, четыре тысячи ингрийцев запели. И их голоса заглушили грохот битвы. Эльфы, замахнувшиеся для нового удара, нерешительно замерли. Они слышали эту песню впервые. И она заставила их дрогнуть. В ней была не ярость, а нечто гораздо более сильное.

Вера.

— Кователь нам выковал мечи,

— Вражьи головы с плеч секи!

— Мы — волчья стая, мы едины,

— Стоим мы за свободу до конца!

— Клыки остры, глаза невинны,

— Но в жилах — пламя, не вода!

Ингрийцы, стоявшие в резерве, начали двигаться вперёд. Они не были профессиональными воинами. У них не было хороших доспехов, только кожаные куртки и старые кольчуги. У них не было хороших мечей, только топоры, дубины и ножи.

Но у них было то, чего не было у эльфов. У них была песня и они шли в бой с этой песней.

— Ингрия, Ингрия, ты в наших сердцах,

— Мы вернём тебе жизнь, развеем твой прах!

— Эльфы и прочие, знайте: придёт час,

— Когда свобода воскреснет для нас!

Айрин стояла на холме, и слушала.

Потом её лицо изменилось. Она посмотрела на поле, на людей. На тех, кто шёл на смерть. И не выдержала. Она шагнула вперёд, подняла голову.

И её голос, чистый и сильный, вплёлся в общий хор.

Корона из звёздного железа на её голове вспыхнула, как маяк.

Она не просто пела слова. Она вкладывала в них всю свою душу ее силу. Всю любовь к своему народу. И её голос, летящий с холма, удесятерил силы воинов.

— Вперёд!!! — гремела песня.

— За свободу! За Ингрию! За Королеву!!!

Айрин положила руку на живот. Ребёнок внутри толкнулся. Она улыбнулась.

— Ты слышишь, малыш? прошептала она.

Песня на мгновение стихла для нового куплета.

— Это наш народ. Твой народ.

Она закрыла глаза.

— Запомни это.

И снова запела, но на третьем куплете Айрин внезапно замолчала. Она пошатнулась. Эрвин заметил первым.

— Ваше величество?

Айрин не ответила, её лицо побледнело. На снег упала капля. Потом вторая.

Эрвин посмотрел вниз.

Кровь.

— Айрин...

Она резко подняла руку.

— Не сейчас.

— Но...

— Я сказала, не сейчас.

Айрин выпрямилась, снова запела. Но теперь голос был чуть тише. Лекс этого не видел. Он был внизу. Среди боя. Иначе он бы бросился к ней, остановил. Не позволил бы.

А Айрин всё продолжала петь. С кровью на снегу, с ребёнком под сердцем. И с четырьмя тысячами ингрийцев, которые шли в бой.

Ингрийцы ударили в центр.

Эльфийские легионы, которые только что теснили орков, дрогнули. Они не ожидали такого напора. Они привыкли сражаться с профессиональными воинами. С теми, кто знает тактику и стратегию.

Но эти люди...

Они не знали тактики, они знали только одно. Они должны победить или умереть. И они шли только вперёд. Не считаясь с потерями. Каждый павший ингриец словно преумножал силы оставшихся.

Песня не стихала.

Эльфийский меч пронзил одного из ингрийцев. Тот упал. Его товарищи переступили через тело и продолжили идти. Стрела пробила грудь другому. Он рухнул. Но песня продолжалась несмотря ни на что.

Третий упал, четвёртый, пятый.

Но голоса не стихали.

— Вперёд!

— За свободу!

— За Ингрию!

Эльфы начали отступать.

И тогда небо потемнело.

Это произошло внезапно.

Солнце, которое только что освещало поле боя, исчезло. Его закрыла не туча, не облако. Нечто иное, чёрное, плотное, живое.

Оно двигалось с севера. И вместе с ним пришёл холод. Не тот холод, что бывает вечерами осенью или холодной зимой.

Другой. Тот, что забирается в душу и вымораживает её изнутри. Лекс почувствовал его. Цепочка на его шее стала невыносимо ледяной. Обжигающе ледяной.

Он замер. И впервые за всё утро испугался не за армию. Не за Айрин. Не за себя. А потому, что узнал это ощущение.

— Пожиратель, — прошептал он.

И из тьмы вышли Архитекторы Пустоты. Их было семеро. Они не шли, они скользили над землёй. Там, где они проходили, трава чернела. Снег испарялся. Оставляя после себя голую, мёртвую почву. Их появление сопровождалось воем. Низким, утробным. От которого крошился камень и стыла кровь в жилах. Это был не просто звук. Это была их песня, песня конца всего сущего.

Верховный Лич Архон возглавлял их.

Его серый балахон, расшитый серебряными нитями, развевался на ветру, которого не было. Два голубых огонька горели в провалах капюшона. Он поднял посох. И из земли начали подниматься мёртвые. И те, кто пал в этой битве тоже вставали.

И те, кто пал в битвах столетней давности. Скелеты с мечами, зомби с рваной плотью, личи с горящими глазами. Тысячи мертвецов вставали из-под снега. И шли в бой. Не издавая ни звука. Только клацая костями и лязгая ржавым оружием.

Мор'Тал, Теневой Клинок, двигался справа от него. Его тело было сгустком тьмы, пронизанным багровыми жилами.

Он не шёл. Он тёк, как струя дыма. Его когти оставляли в воздухе тающий багровый след. С ним шли Глубокие Тени. Двумерные силуэты, скользящие по земле. Они не имели ни лиц, ни имён. Только пустоту. И эта пустота убивала одним прикосновением. Воины падали с серыми лицами. И больше уже не вставали.

Ледяная Королева Силь'Ара парила над полем боя. Она была очень красива своей ледяной красотой. Но почему-то она вызвала не симпатию, а только неясное отвращение.

Её кожа была белее снега, глаза пустыми белыми сферами. На голове сверкала корона из застывших криков. Она улыбалась. И от этой улыбки кровь стыла в жилах.

Она подняла руку. Десятки воинов — и людей, и эльфов — превратились в ледяные статуи. Их лица застыли в предсмертном ужасе. Через секунду статуи взорвались ледяными осколками.

Силь'Ара засмеялась.

Её смех был подобен звону разбивающегося стекла. Гниющий Лорд Морбус шёл медленно. Оставляя за собой след из гниющей плоти и слизи. Там, где он проходил, земля превращалась в зловонное болото. Воздух наполнялся запахом гнили.

Он прикоснулся к одному из Молчаливых Стражей. И каменный голем начал разлагаться. Превращаясь в труху буквально на глазах.

Морбус утробно булькал.

И это бульканье отдалённо напоминало смех.

Мать Скорби была огромной, бесформенной массой плоти. Покрытой десятками ртов и глаз. Она непрерывно стонала. Из её тела выпадали демоны боли. Мелкие твари с жалами. Они тут же разбегались по полю боя. Их укусы причиняли невыносимую боль. Воины падали на землю, корчась в конвульсиях. Даже самые стойкие ветераны не могли сдержать криков.

Жнец Душ парил над битвой.

Его коса из чистого эфира пульсировала в такт его сердцебиению. Он не атаковал, он собирал свою жатву. Каждая душа, покидавшая тело, на мгновение задерживалась в воздухе. А затем исчезала в его плаще. Он считал их, он всегда считал и его счёт никогда не сбивался.

И, наконец, Нулл.

Безмолвный Странник. Он не был виден. Только холод, только тишина. Которая становилась ещё тише там, где он проходил. Там, где он появлялся, обрывались крики, гасло пламя. Замирали сердца.

Его никто не замечал и в этом была его сила. Они атаковали всех. Эльфы, дракониды, орки, люди. Все стали жертвами.

Архитекторам Пустоты было всё равно, кого убивать.

Они не различали своих и чужих. Они просто несли смерть. И смерть эта была ужасна. Костяные драконы, поднятые Архоном, пикировали с неба. Выдыхали холод Пустоты. Целые отряды замерзали заживо и рассыпались ледяными осколками.