Радим стоял на коленях, сжимая раненую руку. Его меч лежал у ног Айрин. Его сторонники — те, кто ещё минуту назад был готов идти за ним хоть в огонь, хоть в воду, — теперь стояли, опустив головы, в их глазах читался не страх наказания. Хуже. Ужас понимания. Они поняли, что их лидер — не борец за справедливость а простой предатель. Они узнали, что их использовали. Они узнали, что они сами едва не погубили всё, ради чего жили.

Айрин подошла к Радиму. Она дышала тяжело, её левая рука была в крови — порез от его меча, неглубокий, но болезненный. Кровь капала на каменный пол, оставляя тёмные пятна. Но голос Айрин звучал твёрдо, как клинок, прошедший закалку в ледяной воде.

— Ты знаешь, что я должна сделать, — сказала она. — По законам Ингрии, предательство карается смертью. По законам войны — тоже. Ты виновен в гибели наших людей. Ты продался врагу. Ты пытался захватить власть и увести людей на верную смерть. За всё это полагается только одно наказание.

Радим поднял голову. В его глазах стояли слёзы — настоящие, крупные, дрожащие.

— Я же хотел как лучше, — прошептал он. — Клянусь памятью твоего отца, клянусь памятью моих предков, я хотел спасти Ингрию. Я думал... я думал, что Лекс — орудие богов. Что его послали, чтобы уничтожить нас. Что он уведёт тебя, а нас бросит. Мираэль... Мираэль обещала, что, если я помогу ей, она добьётся для Ингрии статуса протектората. Что мы сможем жить, как раньше. Что нас не тронут. Она поклялась в этом. Она сказала: «Ингрия будет свободна, когда Лекс падёт».

— И ты дурак поверил ей, — тихо сказала Айрин, в её голосе прозвучала такая горечь, что даже Клык, стоявший поодаль, отвёл глаза. — Ты поверил той, кто служит Нергал. Той, кто убила больше людей, чем любой барон. Той, для кого клятвы — просто слова, а жизни — разменная монета. А не мне твоей законной королеве. Ты хотел спасти Ингрию, но чуть не погубил всех нас. Ты — не враг, Радим. Ты хуже. Ты — заблуждающийся брат, который пошёл на поводу у врага. И мне будет очень непросто простить тебя. Даже не знаю, смогу ли я это когда-нибудь сделать.

Она помолчала. В коридоре повисла тишина — тяжёлая, давящая, как каменный свод над головой. Слышно было только тяжёлое дыхание Радима и далёкий гул вентиляции.

— Я не стану тебя казнить, — сказала она наконец. — Потому что я — дочь своего отца, а он учил меня, что справедливость — это не месть. Справедливость — это милосердие к тем, кто осознал свою вину. Ты пока посидишь в камере. Когда минует угроза, мы решим твою судьбу по закону и, по совести. А до тех пор — ты будешь жить. И каждый день ты будешь просыпаться с мыслью о том, что ты сделал. О тех, кто погиб по твоей вине. О тех, кого ты предал. Это будет твоим наказанием. Более сурового я придумать не могу.

— Айрин... — прошептал Радим, но в его голосе уже не было ни какой надежды.

— Молчи. — Она отвернулась, не в силах больше смотреть на него. — Уведите его. И остальных. Всех, кто поднял оружие против своих. Разместите их во временных камерах. С ними разберёмся позже, когда минует непосредственная угроза.

Радима подняли и уволокли в темноту коридора. Он не сопротивлялся.

Яромир, стоявший в толпе мятежников, медленно отстегнул меч — свой верный клинок, прошедший с ним три войны, — и положил его на пол. За ним — остальные. Один за другим. Тридцать клинков легли на каменные плиты, и звук падающей стали был похож на погребальный звон.

Айрин посмотрела на них, и что-то в её лице дрогнуло. Нет не гнев. Сожаление. Глубокая, горькая печаль.

— Вы верили ему, — сказала она тихо, но каждый услышал. — Вы хотели спасти Ингрию. Я понимаю. И я не осуждаю вас за это. Но предательство не спасает. Оно только губит. Завтра вы будете сражаться — не за Лекса, не за меня, а за всех нас, за ваши семьи, за наше общее будущее. Вы искупите свою вину кровью. Не сколько своей — вражеской. А теперь — идите. Помогите тем, кто ранен. Наведите порядок в зале. И помните, все вы помните: вторая ошибка для вас будет последней. Третьего шанса не получит никто.

Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её спина была прямой, шаги — твёрдыми. Но Лекс, стоявший в тени у входа в коридор, видел, как дрожат её пальцы, сжимающие рукоять кинжала.

Родиона унесли в лазарет сразу после боя.

Агафья, ворча себе под нос что-то про «дураков, которые вечно лезут под мечи, когда у них всего одна жизнь, и та трещит по швам», перевязала ему плечо. Кость, к счастью, была не до конца сломана, а только треснула — удар дубиной пришёлся по касательной, и мышцы смягчили его. Но синяк расползался по всей груди, от ключицы до рёбер, чёрно-фиолетовым пятном, похожим на грозовую тучу. Дышал Родион с трудом, на каждом вдохе морщась от боли.

— Жить то ты будешь, — буркнула Агафья, затягивая последний узел на повязке. — Но геройствовать больше не советую. Ты не Зураб, чтобы дубины плечом ловить. У тебя кости обычные человеческие, не такие как у кузнецов закаленные. Ещё одна такая дубина — и отправишься к Кователю раньше времени.

— Я и не собирался, — прохрипел Родион. — Просто... так вышло. Я увидел её, увидел эту дубину, которая летела ей в голову, и... всё. Ноги сами понесли.

— «Ноги сами», — передразнила Агафья. — Герой выискался на мою седую голову. Ладно, лежи, не дёргайся. Завтра ещё посмотрю, не загноилась ли рана. А если загноилась — пеняй на себя. Надо было думать, прежде чем под дубины прыгать. Лекс навряд ли будет капсулу на такое тратить

Она вышла, шаркая ногами, продолжая ворчать что-то о «молодёжи, которая сама не знает, чего хочет, только создаёт старикам лишнюю работу».

Дверь скрипнула снова. На пороге стояла Лада.

Она была всё в том же переднике, перепачканном мукой, и прижимала к груди куклу — ту самую, которую Зураб когда-то вырезал для своей погибшей дочери Любавы, а после долгих месяцев молчания, отдал Ладе. Кукла была старой, обгоревшей по краям — она лежала в доме Зураба во время пожара, — с нарисованными углём глазами и нитяными волосами. Но Лада держала её так бережно, будто это было величайшее сокровище в мире. Барс возвышался за её спиной, как мохнатый страж, и его жёлтые глаза внимательно, почти по-человечески, смотрели на Родиона.

— Дяденька Родион, — сказала Лада, подходя к лежанке мелкими, осторожными шагами. — Ты опять дрался.

— Дрался, — согласился Родион, и его губы дрогнули в слабой улыбке.

— Но теперь ты дрался за нас? За тётю Айрин?

— За вас, — подтвердил он. — За неё. За тебя. За Лекса. За всех, кто стал мне... — он осёкся, подбирая слово, — ...дорог.

Лада помолчала, разглядывая его перевязанное плечо и расползающийся по груди синяк. Потом деловито кивнула, словно приняла какое-то важное решение, и протянула ему куклу.

— Пусть она пока у тебя полежит. Для храбрости. Она помогает. Мне всегда помогает, когда страшно.

Родион посмотрел на куклу — старую, обгоревшую, с нарисованными глазами. У него перехватило горло так, что он не мог вздохнуть. Эта кукла была единственным, что осталось у Зураба от его погибшей семьи — от жены Дарины, от дочери Любавы. Он носил её с собой через все битвы, через всю боль, через всю тьму. Он отдал её Ладе как символ — символ того, что даже после самой страшной потери можно снова научиться любить. И теперь эта девочка, которая сама потеряла всё, протягивала куклу ему — бывшему убийце, бывшему предателю, бывшему врагу, который ещё недавно стоял перед ней с ножом.

— Не надо, Лада, — тихо сказал он, и его голос дрогнул. — Она тебе дорога. Она... она от Зураба. От его дочери. Её звали Любава. Зураб вырезал эту куклу для неё, когда она была жива. А потом... потом её не стало. И он отдал куклу тебе. Это очень ценная вещь. Самая ценная на всей базе.

— А ты мне тоже дорог, — сказала девочка, и её голос дрогнул — не от страха, а от чего-то другого, гораздо более сильного и чистого. — Ты не злой больше. Ты наш. Ты закрыл тётю Айрин собой. Если бы не ты, её могли убить. Зураб сказал, что ты спас её. А кто спасает наших — тот сам наш. Пусть кукла тебя охраняет. Она умеет охранять. Она уже охраняла меня, когда было страшно.