Она положила куклу на подушку, прямо рядом с головой Родиона. Её пальчики, маленькие и тёплые, на мгновение коснулись его щеки, Родион почувствовал то, чего не чувствовал уже много-много лет — с тех пор, как его собственная дочь, ещё до войны, до рабства, до всего этого, вот так же касалась его лица перед сном. Прощение.

Вошла Агафья, взяла Ладу за руку.

— Пойдём, касатка. Дядьке отдыхать надо. Ему нужно много спать, чтобы кости срастались. Завтра ещё навестишь, если захочешь.

Лада послушно сползла с лежанки и, шлёпая босыми ногами по каменному полу, направилась к выходу. У двери она обернулась и улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой Родион теперь был готов умереть.

— Выздоравливай, дяденька Родион. Завтра я принесу тебе лепёшку. Сама пекла. Правда, она немного подгорела, но Агафья сказала, что подгорелые лепёшки самые вкусные.

И вышла, а барс.

Барс, проходя мимо лежанки, ткнулся мокрым носом в здоровую руку Родиона — грубо, по-свойски, как старый пёс, признающий своего, — фыркнул и потрусил следом за девочкой. Его когти тихо цокали по камню, и этот звук был самым мирным звуком из всех, что Родион слышал за последние годы.

Родион закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась одинокая слеза, пробежала по виску, затерялась в волосах. Он сжал в пальцах край старой куклы — той самой, что когда-то принадлежала мёртвой девочке, которую он не знал, а теперь охраняла его, живого, — и впервые за долгие, бесконечно долгие годы почувствовал, что он не один. Что он дома.

Поздним вечером, когда все разошлись и база погрузилась в напряжённую, чуткую тишину — ту, что наступает после битвы, когда мёртвых уже оплакали, а раненых перевязали, — Лекс нашёл Айрин на смотровой площадке.

Она стояла, обхватив плечи руками, смотрела в ночь. Туда, где за горами, за лесами, за туманами и снегами, в Стальном Шпиле плела свои интриги Мираэль. Где-то там сейчас Лаэрон, возможно, уже добыл доказательства. Где-то там бароны собирали новую грозную армию. А где-то там боги смотрели на них с высоты и решали, кого покарать следующим.

Ветер трепал её волосы, бросал в лицо колючую снежную крупу. Луны скрылись за тучами — и Аэриэль, и Нуриэль, — и только редкие звёзды смотрели на неё сверху, холодные, равнодушные, вечные. Такие же вечные, как сама боль, которую она чувствовала сейчас.

— Ты справилась, — сказал Лекс, подходя и становясь рядом с ней. Он не обнимал её, не пытался утешить — просто стоял плечом к плечу, и этого было достаточно.

— Я чуть не потеряла их, — ответила Айрин, не оборачиваясь. — Своих же людей. Ингрийцев. Тех, кто клялся моему отцу. Тех, с кем я росла. Радим... — её голос дрогнул, — Радим учил меня стрелять. Он рассказывал мне сказки о великих королях. Он был на моём десятилетии и подарил мне маленький кинжал, который сам выковал. А теперь я приказала заточить его в камеру. Я смотрела ему в глаза, когда он стоял на коленях, и понимала, что он действительно верил, что спасает Ингрию. Он был не злым. Он был... сломанным. Как многие из нас.

— И ты пощадила его, — сказал Лекс. — Ты могла казнить его. Ты имела полное право. Но ты выбрала милосердие. Это требует больше силы, чем месть.

— Милосердие? — Айрин горько усмехнулась. — Я не знаю, что такое милосердие. Я знаю только, что мы теряем людей. Союзников, друзей, братьев по крови, наставников, тех, кто был рядом, с самого детства. Сколько ещё мы потеряем, прежде чем всё это закончится?

Лекс шагнул к ней, обнял — крепко, прижимая к себе. Она уткнулась лицом в его плечо, и плечи её задрожали — беззвучно, без слёз, как дрожит натянутая струна.

— Мы выстоим и обязательно победим, — тихо сказал он. — Я не знаю как. Я не знаю когда. Но мы победим. Потому что мы уже не одни. Посмотри на тех, кто нас окружает. Зураб дрался, как лев — ты видела его лицо? Он был готов убить любого, кто поднимет на тебя руку. Клык рисковал жизнью, защищая детей. Грым и Писк месяцами собирали доказательства, зная, что одно неверное движение — и их раскроют. Родион закрыл тебя собой, хотя ещё вчера был готов убить тебя. Даже Лада — маленькая девочка, у которой нет ничего, кроме куклы и веры в нас, — пришла к нему в лазарет и отдала ему своё сокровище. У нас есть то, чего нет у Мираэль. У нас есть то, чего нет у баронов. У нас есть то, чего нет даже у богов. У нас есть мы. И пока мы есть — мы непобедимы.

Айрин подняла голову. Её глаза всё ещё блестели, но теперь в них был не страх, не боль, не отчаяние. Решимость. Та самая, которую Лекс впервые увидел на Кристаллических полях — в глазах грязной, измученной девчонки, которая не побоялась поднять голову и сказать: «Я не рабыня. Я — дочь короля Ингрии».

— Тогда идём, — сказала она, вытирая глаза рукавом. — У нас ещё много дел. Завтра ты уходишь в портал. Завтра начнётся самое трудное. Мы не можем позволить себе сломаться сейчас.

Они стояли ещё несколько минут, глядя на ночное небо. Потом Айрин взяла Лекса за руку, и они вместе пошли обратно в командный центр. А потом к себе в комнатушку. Эта ночь была только для них двоих.

В это время в кузнице было тихо. Слышно было, как остывающие угли в горне потрескивают, сжимаясь.

Грым сидел на старом чурбаке, чистил свой молот, смотрел на угасающее пламя. Угли ещё тлели, испуская слабый багровый свет, и в этом свете лицо Грыма казалось высеченным из камня — молодое, но уже отмеченное печатью опыта и потерь. На стенах плясали тени. Инструменты, разложенные в строгом порядке, блестели в полумраке: молотки, клещи, зубила, пробойники — каждый на своём месте, как учил отец. Где-то в углу тихо жужжал Писк, перебиравший манипуляторами очередную деталь — кажется, шестерёнку от сломанного арбалета Клыка, которую Грым обещал починить ещё неделю назад.

В кузнице пахло углём, окалиной, горячим металлом и чем-то ещё — тем особым запахом, который Грым помнил с детства. Запахом отца. Запахом дома.

Дверь скрипнула. Вошёл Кор-Дум.

Он был старше, чем помнил Грым. Седина в бороде стала еще заметнее, морщины на лбу и вокруг глаз — глубже. Но плечи всё ещё держались прямо, а в глазах горел тот же огонь, что и всегда, — огонь кузнеца, не знающего усталости. Огонь, который не гаснет, даже когда всё вокруг рушится в прах. На его кожаном фартуке темнели свежие пятна сажи, а руки, как всегда, были в мелких ожогах и шрамах.

Он сел рядом на старую наковальню, стоявшую в углу. Положил тяжёлые, мозолистые руки на колени. Долго молчал, глядя на остывающие угли так, будто видел в них что-то, чего не видел никто другой.

— Ты идёшь с ними, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Это была констатация факта.

Грым не поднял глаз. Он продолжал чистить молот, водя тряпкой по идеально блестящему металлу, хотя тот уже сиял, как зеркало.

— Я должен отец. Лекс — мой друг, мой командир, мой... — он запнулся, подбирая слово. — Мой старший брат, которого у меня никогда не было. И Писк без меня пропадёт в чертогах. А без Писка пропаду я. Мы с ним... мы одно целое. Понимаешь?

— Понимаю. — Кор-Дум вздохнул тяжело, по-стариковски, всем телом. — Твоя мать, Хельга... перед тем, как уйти от нас — ты был ещё совсем мелким, ты не помнишь, — она сказала мне тогда, в последнюю ночь: «Бойся не железа. Бойся ржавчины в душе». Я тогда не понял. Думал, она о себе говорит — о том, что её душа заржавела от жизни со мной, от этих вечных шахт, от этой бесконечной работы. А теперь, через много лет, я наконец понял. Ржавчина — это страх. Страх, который разъедает изнутри, как сырость разъедает самую крепкую сталь. Он незаметен сначала — маленькая точка. А потом расползается, и клинок ломается в самый неподходящий момент. Не бойся, Грым. Ты — кузнец. Ты не ржавеешь. Ты закаляешься. Каждый удар молота, каждая трудность, каждая потеря — это закалка. И я вижу, как ты становишься только крепче.

— А если я не вернусь?

Эти слова повисли в воздухе, как дым над горном. Грым наконец поднял глаза, и Кор-Дум увидел в них то, чего не видел никогда за все эти годы. Страх. Не обычный страх перед боем или опасностью. Другой — глубокий, запрятанный, почти детский страх перед тем, что он может больше никогда не увидеть отца.