Лекс стоял в стороне, чувствуя себя лишним на собственном празднике. Ему хотелось уйти, спрятаться в своей комнате, забиться в угол и просто молчать. Но он не мог. Потому что эти люди смотрели на него с такой надеждой, что разбить её сейчас было бы предательством.

Он закрыл глаза и сосредоточился.

Боль привычно кольнула висок — он активировал эфирное зрение. Тренировка, которую он проводил каждый день, потихоньку расширяла его возможности. Он учился видеть не только механизмы и магию, но и людей.

Картина, открывшаяся ему, была... странной.

Серафима стояла на возвышении, и её аура светилась ровным, тёплым золотым светом. Он пульсировал в такт её словам, разгорался ярче, когда она говорила о вере, и чуть угасал, когда замолкала. Сильная вера. Искренняя. Она действительно верила в то, что говорила.

Айрин, стоявшая рядом с ним, светилась иначе. Её аура была ярко-синей, с пульсирующими золотыми искрами, которые вспыхивали и гасли, как далёкие звёзды. Любовь. Тревога. Решимость. Всё это смешивалось в сложный, переливающийся узор.

Фёдор, пророк в лохмотьях, светился тускло, но в центре его ауры, там, где у большинства людей была ровная, спокойная сердцевина, горело яркое, белое пятно. Оно пульсировало неровно, хаотично, и от него расходились тонкие, похожие на трещины линии. Эфирный шрам. След от многолетнего рабства, от боли, от потери рассудка, который держался на волоске. Его вера была не столько верой, сколько спасательным кругом, за который он цеплялся, чтобы не сойти с ума окончательно.

Лекс переводил взгляд с одного лица на другое. У большинства людей ауры были тусклыми, серыми, с тёмными пятнами там, где боль и страдания оставили свои следы. У некоторых — тех, кто потерял близких в последней битве, — эти пятна были огромными, чёрными, пульсирующими болью. У детей — серые, почти прозрачные, с редкими вспышками — надежды или страха.

У одного из стариков, сидевших у костра, аура была почти полностью чёрной. Он сидел неподвижно, глядя в огонь, и, казалось, ничего не чувствовал. Живой мертвец. Таких было много.

Боль в виске усилилась. Перед глазами поплыли тени. Лекс понял, что переборщил — слишком долго держал зрение, слишком много информации пытался впитать. Он отключил дар и прислонился к стене, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Ты чего? — Айрин мгновенно оказалась рядом. — Бледный как смерть.

— Всё в порядке, — Лекс попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Просто... тренируюсь. Эфирное зрение. Иногда голова кружится.

— Тренируешься? — Айрин нахмурилась. — Прямо здесь? Среди всего этого?

— А где ещё? — Лекс кивнул на толпу. — Тут столько всего... столько боли, столько надежды... Это как... как поле, на котором растут цветы и сорняки одновременно. И я пытаюсь научиться их различать.

Айрин взяла его за руку. Пальцы у неё были тёплыми, живыми.

— Ты слишком много на себя берёшь, — тихо сказала она. — Ты не можешь спасти всех. Не можешь исцелить всех. Не можешь стать богом для всех.

— Я и не пытаюсь, — ответил он. — Я пытаюсь понять. А это, — он кивнул на толпу, где Фёдор всё ещё вещал, размахивая руками, — это... мне не нравится. Они видят во мне то, чем я не являюсь.

— Они видят в тебе надежду, — поправила Айрин. — Это не одно и то же.

— А если я ошибусь? Если проиграю? Если не оправдаю их надежд? Что тогда? Они сломаются. Их вера рухнет, и они... — он замолчал, подбирая слова, — ...они просто перестанут жить. Потому что жить будет незачем.

Айрин посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Лекса каждый раз замирало сердце.

— В Ингрии говорят: «Не тот мудр, кто знает ответы, а тот, кто умеет задавать вопросы». Ты задаёшь правильные вопросы. Это уже хорошо.

— И что мне делать с их верой?

— Позволь им верить. — Айрин сжала его руку. — Но сам не становись богом. Оставайся человеком. Человеком, который сомневается, ошибается, но идёт дальше. Это сильнее любой веры.

Лекс смотрел на неё, и в груди разливалось тепло. Она была права. Как всегда.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу.

Проповедь Серафимы и Фёдора длилась ещё долго. Люди не хотели расходиться. Они слушали, затаив дыхание, и ловили каждое слово. Когда Фёдор, выдохшийся, наконец замолчал, Серафима снова взяла слово.

— Мы построим новый мир, — говорила она. — Мир, где не будет рабов. Мир, где каждый сможет заниматься любимым делом. Кто-то будет ковать мечи, кто-то — печь хлеб, кто-то — растить детей. И неважно, какой у тебя знак — ингрийский, дворфийский или этот, новый. — Она подняла руку, и на её запястье засветился Знак Символа. — Важно, что мы вместе. Важно, что мы верим. Важно, что у нас есть Избавитель, который ведёт нас!

Толпа взревела.

Лекс, воспользовавшись суматохой, незаметно выскользнул из зала.

В коридоре было тихо. Только редкие кристаллы-светильники на стенах давали тусклый, успокаивающий свет. Гул голосов за спиной стихал, превращаясь в далёкий, неразборчивый шум.

Лекс прислонился к стене и закрыл глаза. В голове всё ещё крутились образы, которые он видел эфирным зрением. Тёмные пятна боли, пульсирующие вспышки надежды, чёрная пустота в душе старика, сгоревшего изнутри. И белое, болезненное пятно в центре ауры Фёдора — цена, которую платит человек за веру, за то, чтобы не сойти с ума.

— Тяжело? — раздался голос из темноты.

Лекс открыл глаза. Из тени выступила Серафима. Она была одна, без своей свиты, и сейчас, в полумраке коридора, выглядела не пророчицей, а просто усталой женщиной.

— Ты создаёшь культ, — сказал Лекс без предисловий. — Это неправильно. Я не хочу быть богом.

Серафима не обиделась. Она медленно подошла, остановилась в двух шагах и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Я создаю веру, — ответила она. — Разницу видишь?

— Не всегда.

— Вера в человека, который способен на великое, — это сила. — Серафима говорила тихо, но твёрдо. — Люди куют своё счастье, глядя на тебя. Ты сам говорил: «Кузнец своего счастья». Они просто берут пример.

— Я говорил это в другом смысле.

— Смысл не важен. Важно то, что они слышат. Ты дал им надежду, Лекс. Ты вывел их из тьмы. Теперь им нужно за что-то держаться, пока они учатся ходить сами. И если они будут держаться за твоё имя — что в этом плохого?

— А если я упаду? Если проиграю?

— Тогда они подхватят тебя, — просто ответила Серафима. — Потому что вера — это не только вверх. Это и в стороны, и вниз. Это сеть, которая держит всех. Ты думаешь, ты один несёшь этот груз? Посмотри вокруг. Айрин, Кор-Дум, Клык, даже этот ворчливый Шило — они все с тобой. И они не дадут тебе упасть.

Лекс молчал, переваривая.

— А Фёдор? — спросил он наконец. — Ты видела его? Он... он не в себе. Его вера — это... это болезнь.

— Это его способ выжить, — Серафима покачала головой. — Ты видел, что с ним сделали поля. Если он перестанет верить, он просто умрёт. Его разум не выдержит пустоты. Пусть верит. Пусть рассказывает свои сны. Это даёт ему силы жить. И другим — тоже.

— Ты используешь его.

— Я даю ему то, в чём он нуждается. — Серафима вздохнула. — Лекс, я не святая. Я не пророчица. Я просто женщина, которая однажды нашла в руинах старый храм и поняла, что вера — это не про богов. Это про нас. Про то, что мы можем быть лучше, чем кажемся. Моя вера — это не надежда на чудо. Это надежда на людей. На тебя. На Айрин. На всех, кто борется.

Она замолчала, и в тишине было слышно только далёкое завывание метели за стенами.

— Я не прошу тебя становиться богом, — добавила она тише. — Я прошу тебя просто быть. Быть тем, кто ты есть. А они уже сами решат, во что им верить.

Лекс смотрел на неё и видел не фанатичку, не безумную жрицу, а женщину, которая нашла свой способ выживать в этом безумном мире. И, наверное, имела на это право.