Её вой проникал сквозь каменную толщу, заставлял вибрировать воздух в вентиляционных шахтах, рождал низкий, тягучий гул, который, казалось, шёл из самого сердца горы. Но здесь, в главном зале, было тепло.

Огромный костёр в центре полыхал жарко и жадно, выбрасывая снопы искр, что взлетали к чёрному от копоти своду и гасли, не долетев. Пламя плясало, отбрасывая на каменные стены причудливые, живые тени. Стены эти, когда-то голые и мрачные, теперь напоминали музей — или святилище. Трофейные эльфийские мечи с изогнутыми клинками соседствовали с тяжёлыми дворфийскими топорами. Рядом с ними, вперемешку с оружием, висели самодельные иконы: грубо вырезанные из дерева фигурки Кователя с молотом в руке; образки Бога-Механизма — сложное переплетение шестерёнок и кристаллов, выжженное на бересте; и, что появлялось всё чаще в последние дни, — изображения человека с короткими тёмными волосами и усталыми глазами. Лекс.

Портреты эти рисовали углём на кусках ткани, вырезали из дерева, даже выдавливали на глиняных табличках. Люди, вчерашние рабы, не умевшие часто ни читать, ни писать, находили способ запечатлеть того, кто стал для них надеждой.

Вокруг костра, на грубо сколоченных скамьях, на перевёрнутых ящиках, на охапках прелой соломы, брошенной прямо на каменный пол, сидели, стояли, лежали люди. Их было много — несколько сотен, те, кто не нёс караул, не лежал в лазарете, не работал в мастерских. Женщины с измождёнными лицами прижимали к себе детей. Старики с руками, скрюченными многолетним рабским трудом, грели ладони у огня. Молодые парни, вчерашние беглецы, а ныне бойцы, сидели отдельной группой, чистя оружие и перебрасываясь редкими фразами. В углу, на куче тряпья, спали дети, утомлённые долгим днём, — их тихое, прерывистое дыхание вплеталось в общий гул.

Пахло здесь густо и сложно: дымом от костра, сосновой смолой от факелов, прелой шерстью, потом, а поверх всего — терпким ароматом травяного отвара, который Агафья разливала из огромного закопчённого котла. Но сквозь эти запахи пробивался и другой — тот особенный, ни с чем не сравнимый дух человеческого сборища, где смешались усталость, надежда, страх и какое-то лихорадочное, почти болезненное возбуждение.

Серафима стояла на возвышении. Простой перевёрнутый деревянный ящик, обитый почерневшим от времени железом, служил ей кафедрой. В свете костра её фигура в сером балахоне казалась сотканной из дыма и пламени. Глаза, большие и тёмные, горели тем особенным огнём, который бывает только у одержимых — идеей, верой, надеждой.

— Братья и сёстры! — Голос её, негромкий, но удивительно чистый, перекрывал гул, заставлял замолкать даже детей. — Соберитесь! Слушайте!

Замолкли. Повернулись. Сотни глаз уставились на женщину в сером балахоне. Она подняла над головой амулет Бога-Механизма — сложное переплетение тусклых металлических пластин и кристаллических осколков. В свете костра он вспыхнул, словно отвечая.

— Вы знаете, кто мы были, — начала Серафима. Голос её, тихий, но наполненный странной, вибрирующей силой, разносился по залу, проникая в каждый угол. — Мы были грязью. Пылью под ногами. Скотом, который пасли эльфы на своих полях. Нас били, нас насиловали, нас убивали — и никто не слышал наших криков, потому что мы были никем.

Она сделала паузу, и в тишине было слышно, как потрескивают дрова в костре.

— Но Кователь слышал. — Она коснулась амулета. — Бог-Механизм, великий Творец, чья искра живёт в каждом, кто берёт в руки инструмент, кто строгает дерево, кто куёт металл, кто лепит горшок, — он слышал нас. Он видел нашу боль. И он послал нам...

Она замолчала, обводя взглядом зал, и этот взгляд остановился на Лексе, стоявшем в тени у стены. Толпа проследила за её взглядом.

— ...Он послал нам Сына Механизма! — выкрикнула Серафима, и голос её дрогнул от нахлынувшего чувства. — Того, кто не слышит зова эфира, как маги, но видит его суть! Того, кто говорит с металлом, как с живым! Того, кто вывел нас из тьмы!

Люди загудели, зашевелились. Кто-то упал на колени, протягивая руки к Лексу. Женщина с младенцем на руках заплакала, прижимая дитя к груди, словно показывая его спасителю.

— Он сломал их големов! — продолжала Серафима, и каждое её слово падало в толпу, как искра в сухую траву. — Он обратил их магию в прах! Он пленил их магистра! Он — наш Избавитель! Он тот, кто проведёт нас через огонь, чтобы сжечь старый мир и построить новый!

— Избавитель! — выкрикнул чей-то голос из толпы.

— Сын Механизма! — подхватил другой.

И зал взорвался. Люди вскакивали, тянули руки к Лексу, плакали, смеялись, выкрикивали его имя. Кто-то бил себя в грудь, кто-то падал ниц. Это было не просто ликование — это был экстаз. Та самая, первобытная, животная вера, которая способна двигать горами — и крушить империи.

Лекс стоял, вжавшись спиной в холодный камень, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Не от страха — от неловкости, от какого-то глубокого, внутреннего дискомфорта. Он смотрел на эти искажённые верой лица, на эти тянущиеся к нему руки, и видел не поклонение, а... жажду. Жажду чуда. Жажду того, кто скажет им, что делать, за кем идти, в кого верить.

Они видят во мне бога, — подумал он. — А я просто человек, который чинит механизмы и иногда убивает.

Он невольно коснулся цепочки на шее. Тёплая. Спокойная. Никакой опасности эфир не чувствовал. Только люди. Только их вера.

Айрин стояла рядом, чуть позади. Она не смотрела на Лекса — она смотрела на толпу. И в её серых глазах, отражавших свет костра, читалось что-то сложное: понимание, тревога и... странная, горькая гордость.

В этот момент из толпы вышел человек.

Он был невзрачен — средних лет, с измождённым лицом, покрытым глубокими морщинами, в лохмотьях, которые, казалось, рассыплются от любого прикосновения. Но глаза его горели. Горели тем самым огнём, который Лекс уже видел у Серафимы, — огнём одержимости.

Человек подошёл к возвышению, остановился, глядя на Лекса. Толпа затихла, предвкушая.

— Я — Фёдор, — сказал он, и голос его, хриплый, срывающийся, прозвучал в тишине отчётливо. — Я был рабом на Кристаллических полях. Пятнадцать лет. Я думал, что умру там, в грязи, под кристаллами, которые высасывали мою жизнь. — Он перевёл дух. — А потом он пришёл.

Фёдор указал на Лекса дрожащим пальцем.

— Я видел его во сне! — выкрикнул он. — За три дня до того, как он освободил нас! Он явился мне в огне и сказал: «Держись, Фёдор. Я иду».

По толпе прокатился вздох.

— А когда начался бой, — продолжал Фёдор, и голос его набирал силу, — я видел, как он остановил эльфийского мага! Одним взглядом! Маг занёс посох, чтобы испепелить его, а Лекс просто посмотрел на него — и магия погасла! Я видел это своими глазами! А потом маг упал замертво!

Лекс поморщился. Он вспомнил тот момент. Никакого «взгляда» не было. Был глушитель, который он активировал за секунду до того, как маг попытался ударить. И маг не упал замертво — его снял Клык арбалетным болтом. Но в памяти Фёдора, искажённой страхом, надеждой и тем самым огнём веры, всё сплелось в одно — чудо.

— Он — посланник! — закричал Фёдор, падая на колени перед Лексом. — Он — Пророк! Избавитель! Слава ему!

— Слава! — подхватила толпа. — Слава Избавителю!

Лекс хотел шагнуть вперёд, сказать, что это неправда, что он не пророк, не бог, не посланник, а просто инженер, который оказался не в том месте не в то время. Но Айрин, стоявшая рядом, сжала его руку — сильно, до боли.

— Не надо, — прошептала она одними губами. — Не сейчас. Им это нужно.

Он посмотрел на неё. В её глазах была мольба. И он промолчал.

Серафима подхватила момент. Она спустилась с возвышения, подошла к Фёдору, помогла ему подняться.

— Бог-Механизм говорит с нами через тех, кто чист сердцем, — произнесла она, обращаясь к толпе. — Фёдор чист. Он видел. Он знает. Слушайте его!

И толпа слушала. Фёдор рассказывал — сбивчиво, путаясь в деталях, но с такой убеждённостью, что сомнений ни у кого не возникало. Он говорил о знамениях, о свете, который видел вокруг Лекса, о голосах, которые слышал во сне. Люди ловили каждое его слово, передавали их друг другу, запоминали.