— Ладно, — сказал он наконец. — Я не буду мешать. Но и участвовать не буду. Это не моё.

— Твоё, — покачала головой Серафима. — Хочешь ты того или нет. Но я понимаю. Делай, что должен.

Она развернулась и ушла в темноту коридора, оставив Лекса одного.

Лекс постоял ещё немного, глядя ей вслед. Мысли путались, голова гудела от перенапряжения. Ему нужно было побыть одному, проветриться, успокоиться.

Он побрёл по коридору, сам не зная куда. Шаги гулко отдавались в тишине, и этот звук немного успокаивал, возвращал в реальность. Он думал о словах Серафимы, о вере, о Фёдоре, о той странной силе, которая вдруг проявилась в ней. Он думал о том, что мир, в который он попал, оказывается, устроен гораздо сложнее, чем ему казалось. Здесь были не только механизмы и эфир. Здесь была вера. И она работала.

За одним из поворотов он услышал голоса. Женские. Приглушённые, но отчётливые.

Лекс остановился, прислушался.

— ...до прихода Лекса мы хотя бы были живы, — говорила одна, срывающимся шёпотом. — Да, мы были рабами, но мы были живы. А теперь? Эльфы мстят. Они жгут деревни, убивают всех, кто может быть связан с восстанием. Моя сестра... её деревню сожгли на прошлой неделе. Всех убили. За что?

— За то, что мы осмелились поднять голову, — ответила другая, более жёстким голосом. — Ты думаешь, эльфы нас раньше не убивали? Они убивали всегда. Просто мы этого не видели, потому что были в своих бараках. А теперь мы видим. И это страшно.

— А если он проиграет? — спросила третья. — Если эльфы придут сюда, в эту базу, и всех нас перебьют? Что тогда? Зачем нам эта свобода, если она приносит только смерть?

Лекс вышел из-за угла.

Три женщины сидели на камнях у стены, при свете тусклого кристалла. Увидев его, они вздрогнули, вскочили, испуганно заозирались, будто их застали за чем-то запретным.

— Не бойтесь, — сказал Лекс, подходя ближе. — Я не кусаюсь.

Женщины переглянулись. Старшая, та, что говорила первой, сжала губы и посмотрела на него с вызовом.

— Мы не боимся, — сказала она. — Мы... мы просто говорим.

— Я слышал, — кивнул Лекс. Он присел на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне. — Вы правы. Свобода — это не только радость. Это ещё и страх. И боль. И смерть.

— Вы не понимаете, — сказала та, что говорила о сестре. — У меня никого не осталось. Только я. И я не знаю, зачем мне эта свобода, если я одна.

— А я знаю, — вдруг сказала третья, молодая, с коротко стриженными волосами и цепкими глазами. — Затем, чтобы те, кто придут после нас, не знали, что такое рабство. Затем, чтобы наши дети не боялись эльфов. Затем, чтобы мы сами перестали бояться.

Лекс посмотрел на неё с уважением.

— Как тебя зовут?

— Влада, — ответила она. — Я была в отряде Зураба. В ущелье.

— Помню, — кивнул Лекс. Он действительно помнил эту девушку — она дралась отчаянно, не щадя себя. — Ты права, Влада. Свобода — это не про то, чтобы выжить. Это про то, чтобы жить. И про то, чтобы те, кто придёт после нас, тоже могли жить. По-настоящему.

Он перевёл взгляд на двух других женщин.

— Я не обещаю вам, что все выживут. Я не обещаю, что эльфы не придут. Я не обещаю, что не будет боли. Но я обещаю, что буду драться. До конца. И я обещаю, что не брошу вас. Никого.

Старшая женщина смотрела на него долго, и в её глазах, полных слёз, постепенно загорался огонёк. Тот самый, который Лекс видел у многих.

— Вы правда верите? — спросила она тихо. — В то, что мы победим?

— Верю, — ответил Лекс. И, странное дело, в этот момент он действительно в это верил. — Потому что если не верить, то зачем тогда всё это?

Женщина кивнула, вытерла слёзы.

— Ладно, — сказала она. — Мы... мы подумаем.

— Думайте, — Лекс поднялся. — И не бойтесь говорить. Страх, о котором молчат, убивает быстрее любого оружия.

Он оставил их и пошёл дальше.

В лазарете было тихо и душно.

Агафья сидела у лежанки, на которой лежал молодой парень. Лицо его было бледным, в испарине, дыхание — прерывистым, со свистом. Рана на боку, которую перевязали ещё утром, воспалилась, почернела по краям. Заражение.

— Плох, — сказала Агафья, не оборачиваясь на звук шагов. — Очень плох. Капсулы все заняты, а эту... — она кивнула на парня, — этой не помочь. Я своё дело сделала, травы заваривала, примочки ставила, а он всё горит.

Лекс подошёл, посмотрел на раненого. Парень был совсем молодой, лет семнадцати. Где-то он его видел... кажется, из новых, прибившихся после боя. Имени он не помнил.

— Агафья, может, кристаллы? Или...

— Ничего не поможет, — отрезала старуха. — Я своё дело знаю. Если заражение пошло в кровь, тут только капсула. А капсулы нет. — Она вздохнула, устало потирая глаза. — Иди, Лекс. Нечего тебе тут делать. Я сама.

Лекс вышел. На душе было муторно.

Через час, когда он сидел в командирской, разбирая бумаги, в дверь постучали. Вошёл Клык.

— Там это... Серафима в лазарете. Молится. Агафья её прогнать хотела, а потом... — Он запнулся. — В общем, сам посмотри.

Лекс встал и пошёл в лазарет.

Картина, открывшаяся ему, была странной.

Серафима стояла на коленях у лежанки раненого парня. Глаза её были закрыты, губы беззвучно шевелились. На лбу выступила испарина, лицо было бледным, почти прозрачным. Рядом с ней, на тумбочке, лежал амулет Бога-Механизма, и кристаллы в нём пульсировали — не слабо, а ровным, сильным светом.

Агафья сидела в углу, на чурбаке, и смотрела на это действо с выражением, в котором смешались скепсис и.. надежда. Рядом с ней, прижимаясь к старухе, стояла Лада с тряпичной куклой. Девочка не сводила глаз с Серафимы.

— Сколько она уже? — тихо спросил Лекс.

— Часа два, — так же тихо ответил Клык. — Я заходил, она даже не пошевелилась.

Лекс подошёл ближе. Посмотрел на раненого. Парень дышал тяжело, с хрипами, но дыхание было ровнее, чем час назад. Лекс осторожно коснулся его лба. Холодный. Не холодный мёртвым холодом, а нормальный, живой холодок.

— Температура упала, — сказал он.

Агафья крякнула, подошла, пощупала пульс.

— Жив будет, — сказала она недоверчиво. — Пульс ровный, жара нет. Чудо, да и только.

— Погоди, — остановил её Лекс. Он смотрел на раненого и вдруг заметил то, чего не видел раньше. — Агафья, а ты посмотри на рану.

Старуха откинула повязку и ахнула.

Края раны, ещё час назад чёрные, гноящиеся, теперь порозовели. Отёк спал, и сквозь подсохшую корку уже проглядывала молодая, здоровая кожа.

— Этого не может быть, — прошептала Агафья. — Я такое только в молодости видела, когда у эльфов была одна целительница... она могла... но она говорила, что это дар богов. А Серафима — человек!

Лекс активировал эфирное зрение. Боль привычно кольнула висок. Он посмотрел на Серафиму.

Её аура... изменилась. Золотое свечение, которое он видел раньше, стало ярче, плотнее, и от него к раненому тянулись тонкие, едва заметные нити. Они пульсировали в такт её дыханию, и с каждым пульсом в тело парня вливалось что-то... живое. Светлое. А сама аура Серафимы... она мерцала, и в этом мерцании Лексу почудились очертания чего-то огромного, чего-то, что стояло за её спиной. Мелькнуло — и исчезло.

Он перевёл взгляд на раненого. Его аура, ещё час назад тусклая, серая, с чёрными пятнами заражения, теперь светилась ровным, здоровым светом. Чёрные пятна исчезли.

— Как? — прошептал Лекс, отключая зрение.

Серафима открыла глаза. Она выглядела измождённой, как после тяжёлой работы. Но в глазах её горел тот самый огонь.

— Не знаю, — ответила она тихо. — Я просто молилась. Просила. И.. оно пришло.

— Что пришло?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Может, Бог-Механизм. Может, просто вера. Может, я сама не понимаю. Но он будет жить.

Парень на лежанке пошевелился, открыл глаза. Мутные, непонимающие, но живые. Он посмотрел на Серафиму, на Лекса, на Агафью и слабо улыбнулся.

— Пить, — прошептал он.

Агафья, до этого молчавшая, вдруг перекрестилась широким, размашистым жестом. Потом подошла к парню, поднесла к его губам кружку с водой.