Кровь хлынула фонтаном, заливая камни, снег, сапоги Лекса. Таллион рухнул лицом в грязь, дёрнулся, выгнулся дугой и затих. Последнее, что он увидел, — чёрное небо, усыпанное звёздами, и снежинки, падающие на его лицо.

— Чтоб ты в Пустоте сгнил, — выдохнул Лекс, вытирая нож о его плащ. — И все ваши с вами. Ржа вам в душу.

В барак номер семь они ворвались, когда бой уже затихал. Внутри пахло так, как Лекс помнил. Пот, немытые тела, прелая солома, и тот самый кисло-сладкий запах, который он научился определять безошибочно — запах смерти. Люди жались по углам, сбившись в кучу, глядя на вошедших с ужасом и надеждой.

— Марфа! — крикнул Лекс, вглядываясь в темноту. — Марфа, где ты?

Тень на нарах зашевелилась. Женщина приподнялась, вглядываясь в него мутными от слёз глазами.

— Лекс? — голос её сорвался. — Сынок... Это правда ты?

— Я, Марфа. Я пришёл.

Она бросилась к нему, обняла, прижалась. Лекс чувствовал, как она дрожит, как слёзы текут по его груди.

— Живой... живой... — шептала она. — А я уж думала... думала, что не доживу...

— Дожила, — ответил он, обнимая её. — Дожила. Теперь всё будет хорошо.

— Лекс! — Гринька выскочил из толпы, вцепился в его руку. — Лекс, ты вернулся! Я знал! Я знал, что ты вернёшься!

— Чтоб меня эльфы сожрали, если я ещё раз оставлю вас тут, — усмехнулся Лекс, погладил парня по голове. Тот был худой, бледный, с тёмными кругами под глазами, но в его взгляде горела такая надежда, что у Лекса защемило сердце.

— Где Корней? — спросил он.

Лицо Марфы помрачнело.

— В девятом бараке, — сказала она. — Его Хрыч перевёл на тяжёлый участок, когда узнал, что ты сбежал. Мстил, гад. Корней там... еле дышит. Говорят, уже не жилец.

Лекс сжал кулаки. Костяшки побелели.

— Хрыч... — прошипел он. — Где он?

— Сгорел в казарме, — ответил вбежавший Клык. — Я сам видел, как его ошмётки по небу летели. Чтоб ему в Пустоте гореть вечно. Чтоб его душа кристаллизовалась и мучилась.

— Жаль, — Лекс покачал головой. — Я бы сам его прикончил. Медленно.

— Успеешь ещё, — Клык хлопнул его по плечу. — Пошли, надо людей выводить.

Они вышли из барака. Вокруг уже кипела жизнь освобождения. Люди высыпали из других бараков, щурились на непривычный свет, кашляли, плакали, смеялись. Кто-то падал на колени и целовал снег. Кто-то выл от счастья. Кто-то просто стоял, не веря своим глазам.

— Свобода! — орал какой-то мужик, размахивая руками. — Чтоб я сдох, если это не свобода!

— Ржа тебе в душу, если не так! — подхватили вокруг.

— Кователь, ты слышишь?! — кричала какая-то женщина, глядя в небо. — Мы свободны! Чтоб эльфы сгорели в своём аду!

Сталкеры Клыка организовывали их в колонны, раздавали воду, перевязывали раненых. Зураб с ингрийцами добивал последние очаги сопротивления. Эльфы, уцелевшие после взрыва, сражались отчаянно, но их было слишком мало, а люди — слишком злы.

— Чтоб ваши уши отсохли! — орал один из ингрийцев, рубя последнего эльфа. Тот упал с разрубленной головой.

Кор-Дум, тяжело дыша, стоял у входа в барак, опираясь на молот. Его лицо было в саже и крови, но в глазах горел огонь.

— Чисто! — крикнул он. — Все вышки зачищены, казармы горят! Чтоб они сгорели дотла! Чтоб от них только пепел остался!

Шило, прикрывавший его спину, опустился на камень, массируя правое плечо. Лицо его было бледным от боли, но он улыбался.

— Ну и денёк... — прохрипел он. — Рука просто отваливается. Бабка моя, царствие ей небесное, говаривала: «После хорошей драки надо долго лечиться, а после плохой — ещё дольше». Видать, драка была хорошая. Чтоб у меня эта рука отсохла, если вру!

— Жив? — спросил подбежавший Клык.

— Жив, командир, — Шило попытался козырнуть левой рукой, вышло криво. — Рука только... старая рана даёт о себе знать. Капсула затянула, но до конца не вылечила. Видать, теперь до самой смерти хромать буду. Чтоб её...

— Доживёшь как-нибудь, — отмахнулся Клык, но в его глазах мелькнула тревога.

Лекс направился к девятому бараку.

Корней лежал на нарах в углу. Лекс узнал его не сразу — старик так исхудал, что превратился в живой скелет. Кожа обтягивала кости, глаза провалились, дыхание было хриплым, прерывистым. Но когда Лекс подошёл, он открыл глаза и улыбнулся.

— А я знал, что ты вернёшься, парень, — прошептал он. — Кователь не оставил нас.

Лекс опустился на колени, взял его сухую, горячую руку.

— Я здесь, Корней. Я пришёл за тобой.

— Вижу, — старик попытался приподняться, но закашлялся. Изо рта потекла кровь. — Только... видать, не дойду. Конец мой.

— Не говори так, — Лекс сжал его руку. — Мы тебя вылечим. У нас есть капсулы, есть гель, есть...

— Не надо, — Корней покачал головой. — Я своё отжил. Пятнадцать лет в рабстве... Это не жизнь, парень. Это... ожидание смерти. А теперь... теперь я свободен. Свободен, понимаешь?

— Понимаю.

— Ты иди. Иди и делай своё дело. Освобождай других. А я... я тут, с Кователем поговорю. Он меня давно ждёт.

Лекс смотрел на него, и в горле стоял ком. Этот старик, первый человек, отнёсшийся к нему по-человечески, научивший его выживать в аду, уходил. И ничего нельзя было сделать.

— Спасибо, Корней, — прошептал он. — За всё.

— Не за что, — Корней улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Лекс забыл о боли, о крови, о войне. — Живи, парень. Живи долго. И помни: кто оглядывается, тот спотыкается.

Он закрыл глаза. Дыхание стало тише, потом совсем затихло.

Лекс сидел над ним, сжимая его руку, и чувствовал, как по щекам текут слёзы.

— Прости, — прошептал он. — Не уберёг.

Айрин подошла, опустилась рядом, обняла его.

— Ты сделал всё, что мог, — тихо сказала она. — Он умер свободным. Это главное.

— Знаю, — ответил он, вытирая слёзы. — Знаю. Но легче от этого не становится.

— И не станет. Никогда. Мы будем носить это в себе до самой смерти. Но мы будем жить дальше. Ради них.

Он кивнул, поднялся, посмотрел на Корнея в последний раз.

— Мы похороним его по-ингрийски, — сказал он. — Как воина.

— Как воина, — согласилась Айрин.

Вечер опустился на поля быстро, как всегда, в горах. Солнце ушло за пики, и тьма накрыла долину, разгоняемая лишь отблесками догорающих казарм да редкими кострами, вокруг которых грелись освобождённые.

Лекс сидел у потухшего костра на краю лагеря, прислонившись спиной к большому валуну. Тело ломило, рана на боку пульсировала тупой болью, голова гудела после использования дара. Он смотрел на звёзды, которые одна за другой зажигались на небе, и думал о Корнее. О Марфе. О тысячах людей, которые сегодня вышли на свободу.

Айрин подошла бесшумно, как всегда. Она опустилась рядом, развернула тряпицу с травами и водой.

— Дай посмотрю, — сказала она мягко, отводя его руку от раны.

Лекс подчинился. Она осторожно сняла повязку, наложенную на скорую руку ещё в бою, и принялась промывать рану. Её пальцы, тонкие и тёплые, касались кожи с такой нежностью, что на мгновение боль отступила.

— Глубоко, — сказала она. — Но чисто. Меч просто скользнул по рёбрам, не задел ничего важного. Заживёт.

— Ты как врач? — усмехнулся Лекс.

— Я как женщина, которая не хочет тебя потерять, — ответила она, не поднимая глаз.

Она наложила новую повязку, пропитанную каким-то травяным настоем, от которого по телу разлилось тепло. Потом подняла глаза и встретила его взгляд.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. В свете угасающего костра её лицо казалось почти неземным — тонкие черты, пепельные волосы, большие серые глаза, в которых отражались звёзды.

Лекс протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Она прикрыла глаза, прижалась к его ладони.

— Спасибо за то, что ты есть, — прошептал он.

Она улыбнулась, взяла его руку, поднесла к губам, поцеловала.

— Это я должна тебя благодарить. За то, что привёл нас сюда. За то, что дал надежду.