— Мы привели себя сами, — возразил он. — Я просто шёл рядом.

— Нет. Ты был впереди. Ты нёс свет.

Она придвинулась ближе, прижалась к его плечу. Лекс обнял её, чувствуя, как уходит напряжение, как затихает боль, как мир вокруг становится чуточку добрее.

Несколько минут они сидели молча, слушая дыхание друг друга. Где-то в лагере пели песни — тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания возможных патрулей. Где-то плакали дети, впервые за долгие месяцы чувствуя себя в безопасности.

И вдруг Айрин почувствовала на лице что-то холодное. Подняла голову, посмотрела вверх.

— Снег, — прошептала она.

Крупные, тихие хлопья падали с неба, ложились на волосы, на плечи, на землю. Они кружились в воздухе, танцевали в свете костров, создавая ощущение сказки, чуда, чего-то невозможного в этом мире боли и крови.

Лекс тоже смотрел на снег. Он вспомнил, как в детстве, в другом мире, в другой жизни, он любил смотреть на снегопад из окна, сидя с чашкой горячего чая. Тогда это было уютно, спокойно, безопасно.

Теперь снег падал на поле, где ещё не остыли тела, где кровь смешивалась с землёй, где свобода только начиналась.

— Красиво, — тихо сказала Айрин.

— Красиво, — согласился он.

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Я люблю тебя, Лекс. Просто, без всяких пророчеств и королевских титулов.

— И я тебя, — ответил он. — Тоже просто.

Они сидели обнявшись, глядя на падающий снег, и верили — что бы ни случилось, они справятся.

Несколько минут тихого счастья среди моря крови.

На рассвете колонна тронулась в путь.

Тысячи людей — мужчины, женщины, дети, старики — растянулись по горной тропе, уходящей вверх, к перевалам, к крепости. Они шли медленно, многие едва держались на ногах, но шли. Потому что за спиной оставался ад, а впереди была надежда.

Лекс шёл в голове колонны, рядом с Айрин. За спиной у него висела винтовка, на поясе — нож и отмычка. Цепочка на шее грела кожу — впервые за долгое время она не предупреждала об опасности, а просто была, как часть его самого.

Сзади слышалось пение. Сначала тихое, неуверенное, потом громче, и вот уже тысячи голосов слились в едином порыве:

За рекой, за горой, за туманом,

Где свобода живёт за курганом,

Мы идём, мы бредём, мы ползём,

Но свободу свою мы несём.

Нас пытали огнём и водою,

Нас пытали нуждой и бедою,

Но не сломаны души рабов,

Мы восстали из пепла и снов.

Эй, эльфы, не стойте на пути!

Нам больше некуда идти.

Или воля, или смерть,

Выбирайте, нам не утерпеть!

За рекой, за горой, за туманом,

Где свобода живёт за курганом,

Мы дойдём, мы дойдём, мы дойдём,

И свободу свою обретём!

Лекс слушал эту песню, и внутри него боролись два чувства. Одно — гордость, тёплая, почти забытая. Эти люди верили в него. Они шли за ним. Это что-то да значило.

Второе — страх. Тот самый, холодный, липкий страх, который приходил всегда, когда он позволял себе расслабиться. Он вспомнил лица тех, кто остался на полях. Корней. Лазарь. Егор. Двадцать три могилы на кладбище в горах. Сколько ещё будет? Двести? Тысяча?

— О чём ты думаешь? — тихо спросила Айрин.

— О том, что это только начало, — ответил он. — Вэл'Шан не простит. Он вернётся.

— Пусть возвращается, — она взяла его за руку. — Мы встретим.

— Вместе?

— Вместе.

Снег падал на колонну, на горы, на долину внизу, где догорали последние искры на месте Кристаллических полей. Тысячи людей уходили в горы, неся на плечах не только скудные пожитки, но и надежду. Надежду на то, что завтра будет лучше, чем вчера. Что свобода — это не просто красивое слово, а то, за что можно и нужно бороться.

Шило, шагавший чуть позади, морщился при каждом шаге — старая рана давала о себе знать, но он старался не подавать виду. Клык, заметив это, подошёл ближе.

— Дойдёшь?

— Дойду, командир, — ответил Шило, криво усмехнувшись. — Бабка моя говаривала: «Если ноги не держат, ползи на зубах». А у меня зубы пока крепкие. Чтоб они сломались, если совру.

— Дурак ты, Шило, — покачал головой Клык, но в его голосе слышалась теплота.

— Зато живучий, — отозвался тот. — Как таракан.

Лекс посмотрел на заснеженные вершины, за которыми лежала крепость, где их ждали. Где ждал Грым, если он ещё жив. Где ждала новая война.

— Пошли, — сказал он. — Нам ещё далеко.

И колонна двинулась дальше, в горы, под тихий, неустанный снегопад.

На втором часу подъёма, когда колонна остановилась на короткий привал, Лекс отошёл в сторону. Ему нужно было понять, насколько велика угроза преследования. Нужно было увидеть.

Он закрыл глаза и активировал эфирное зрение.

Боль пришла мгновенно — острая, режущая, словно кто-то воткнул раскалённый прут прямо в затылок. Но он уже привык к этой боли, научился терпеть, отодвигать её на второй план.

Мир вокруг вспыхнул линиями и потоками. Он видел эфирные ауры своих людей — тёплые, золотистые, живые. Видел горы — холодные, серые, равнодушные. Видел далёкие всплески в долине — эльфы, понял он, собирают силы, готовятся к погоне.

И потом он посмотрел на поля.

Кристаллические поля лежали внизу, изуродованные взрывами, дымящиеся, мёртвые. Но они не были мёртвыми. Они... кричали.

Лекс увидел это. Увидел эфирные структуры кристаллов, которые питались годами, десятилетиями, веками. Увидел, как в них, в самой их сердцевине, заперты тысячи, десятки тысяч душ. Души погибших рабов, чью жизненную силу кристаллы впитали, чью боль превратили в энергию. Они были там, внутри, — смутные силуэты, искажённые мукой, кричащие беззвучно, рвущиеся на свободу.

Видение было таким ярким, таким невыносимым, что Лекс закричал. Он упал на колени, схватился за голову, чувствуя, как боль разрывает череп изнутри. Из носа хлынула кровь, заливая снег. Из ушей — тонкие струйки.

— Лекс! — Айрин подбежала, схватила его за плечи. — Лекс, что с тобой?!

— Они... они там, — прохрипел он, глядя на неё безумными глазами. — В кристаллах. Души. Тысячи душ. Они кричат. Я слышу их.

Айрин побледнела. Она посмотрела вниз, на долину, но ничего не увидела — только дым и туман.

— Что ты имеешь в виду?

— Эльфы, — Лекс вытер кровь рукавом, пытаясь успокоиться. — Их магия... она построена на страдании. Кристаллы питаются не просто жизненной силой. Они забирают души. Запирают их внутри. Чтобы те мучились вечно, питая их магию.

Он замолчал, переваривая увиденное. Боль постепенно отступала, но перед глазами всё ещё стояли искажённые лица, беззвучно кричащие рты, руки, тянущиеся к нему из кристаллической глубины.

— Мы должны вернуться, — сказал он наконец. — Когда-нибудь. Мы должны освободить их. Разбить кристаллы. Дать им покой.

— Ты не сможешь спасти всех, — тихо сказала Айрин. — Это невозможно.

— Знаю, — ответил он, поднимаясь на ноги. — Но я попытаюсь. Ради них. Ради Корнея. Ради всех, кто там остался.

Он посмотрел на свои руки — в крови, в грязи, в саже. Руки инженера, привыкшие держать чертёжное перо и отвёртку. Теперь они держали нож и винтовку. И убивали. И спасали.

— Мы разрушим эту систему, — сказал он твёрдо. — Не просто освободим людей. Мы уничтожим саму возможность такого. Чтобы никто, никогда, ни один эльф, ни один драконид, ни один дворф не мог построить свою власть на страдании других.

Айрин посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах была гордость и тревога.

— Ты знаешь, что это война на уничтожение? Что Высшие расы не простят?

— Знаю, — ответил он. — И пусть. Мы — люди. Мы умеем выживать. И мы умеем бороться.

Она взяла его за руку.

— Тогда идём. Нас ждут.

Они вернулись в колонну. Люди смотрели на них с надеждой и страхом. Кто-то перешёптывался, кто-то молился, кто-то просто смотрел, пытаясь понять, что происходит.