Из прохода пахнуло холодом, сухим, стерильным воздухом и озоном — тем самым запахом, который Лекс помнил по лабораториям на Земле. Запах работающих машин. Запах жизни, законсервированной на века.

— Кователь всемогущий, — выдохнул Кор-Дум, заглядывая внутрь и невольно пятясь. — Что это?

Они вошли в огромный, циклопических размеров зал. Высокий потолок терялся где-то в темноте, но стены слабо светились ровным, белым, немигающим светом. Вдоль стен, ровными рядами, стояли прозрачные капсулы. Десятки, сотни капсул, уходящих вдаль, насколько хватало глаз. Они напоминали гигантские гробы из стекла и металла, и в каждой... кто-то был.

Лекс медленно, словно во сне, подошёл к ближайшей капсуле. Она была прозрачной, но матовой от времени — сквозь тысячелетия налёт покрывал её изнутри, искажая очертания того, что было внутри. Свет от пульсирующих кристаллов на стенах играл на поверхности, создавая призрачное, нереальное мерцание. Лекс провёл рукой по гладкому, холодному материалу, сдувая вековую пыль. То, что он увидел внутри, заставило его сердце на мгновение замереть, а потом бешено заколотиться.

Фигура. Человеческая. Но не совсем.

Тела были выше среднего человеческого роста — около двух метров, а то и больше. Пропорции казались отточенными, почти идеальными, лишёнными той случайной асимметрии, которая свойственна всему живому: широкие плечи, узкие бёдра, длинные, но не непропорциональные конечности. Даже через пелену времени и мутный материал капсулы чувствовалась скрытая мощь и грация, словно эти существа были созданы не для выживания, а для некоей высшей цели, для совершенства.

Лица были... безупречны. Череп слегка удлинён назад, но не до уродства, а скорее как намёк на иную, параллельную эволюцию, на иной путь развития. Кожа, даже замороженная, сохранившаяся в толще тысячелетий, имела бледный, фарфоровый оттенок с едва уловимым перламутровым отливом — под определённым углом на ней играли радужные блики, словно она впитала в себя свет далёких звёзд. Черты лица были тонкими, аристократичными, симметричными до неестественности. Ни одной морщины, ни одного изъяна, ни следа эмоций или переживаний. Глаза закрыты, но под тонкими веками угадывались нечеловечески длинные ресницы, которые, казалось, могли бы затрепетать в любой момент.

Отличия от людей бросались в глаза, но не сразу, а постепенно, вызывая всё нарастающее чувство нереальности, почти священного ужаса. Ушные раковины были чуть более заострены, но не как у эльфов, с их вытянутыми, почти воронкообразными ушами, а скорее как изящная, едва заметная деталь, намёк на иную анатомию, на иную природу. Пальцы на руках, сложенных на груди, — длинные, тонкие, с идеально правильными ногтями, словно они никогда не знали физического труда, никогда не держали ничего тяжелее мысли или инструмента, управляемого силой разума. Кое-где на коже, на висках, на запястьях, виднелись тусклые, словно впаянные в кожу серебристые линии — остатки био-интерфейсов, нанопроводов, которые когда-то соединяли их с машинами, с эфиром, с самой тканью реальности. Один из тел, мужчина с благородными, чуть асимметричными чертами лица (единственное отклонение от идеала, которое Лекс заметил), имел на груди, под прозрачной тканью савана, едва заметный, сложный геометрический рисунок — не татуировку, а словно сама кожа была структурирована особым образом, образуя сложный узор, который, должно быть, когда-то пульсировал в такт его сердцебиению и мыслям.

Самое жуткое и одновременно величественное в этом зрелище было ощущение застывшей, законсервированной жизни. Они не выглядели мёртвыми в привычном, человеческом смысле. Они выглядели спящими. Совершенными в своём покое. Но за их закрытыми веками чувствовалась пугающая, абсолютная пустота, отсутствие того, что делает живое — живым. Словно кто-то очень искусно выточил из фарфора идеальные куклы, вдохнул в них видимость жизни, а потом забыл завести механизм.

— Кто они? — выдохнул Пахом, пятясь и натыкаясь спиной на Зураба, который стоял как каменное изваяние. — Это... это боги? Те, кому эльфы молятся?

— Хуже, — ответил Лекс, чувствуя, как цепочка на шее холодеет, реагируя на мощное эфирное поле, исходящее от капсул. — Или лучше. Они — те, кто нас создал. Изначальные. Древние в своей физической форме. Не боги, а творцы.

Из браслета раздался голос Архитектора, на этот раз лишённый обычной механической монотонности — в нём звучала древняя, щемящая нота, какой-то нечеловеческий оттенок скорби, который Лекс слышал впервые:

«Это... были они. Изначальные. Не боги, но творцы. То, что вы видите — лишь биологические оболочки, законсервированные в момент Исхода. Их разум, их эфирная сущность покинули эти тела, когда Эфирная Чума начала пожирать их изнутри, когда они поняли, что обречены. Они предпочли уйти, добровольно запечатать себя в этих саркофагах, оставив нам, Архитекторам, лишь пустые сосуды и задачу искать Наследника. Они надеялись, что когда-нибудь их знания пригодятся новому миру. Они верили в будущее».

— Они мертвы? — спросил Кор-Дум, не в силах оторвать взгляд от фигуры Террекса — коренастого, мощного, с широкими ладонями, так похожего на него самого и одновременно такого чужого. — Совсем?

«Для всех практических целей — да. Прошло слишком много времени. Слишком много тысячелетий. Даже если бы капсулы сохранили жизнеспособность клеток на физическом уровне, личность, душа, сознание — то, что делало их живыми, уникальными творцами — исчезло, растворилось в эфире, ушло в небытие. Это лишь памятники. Галерея ушедшей эпохи, музей того, кем мы были и кого потеряли».

Кор-Дум медленно обошёл ряд, рассматривая лица. Он остановился напротив одной из капсул и долго смотрел на застывшую фигуру Террекса, словно пытаясь найти в ней черты своего далёкого предка.

— Такие же, как я... — прошептал он. — Только... другие. Великие. А я всего лишь кузнец из клана Стального Молота.

— Ты больше, чем кузнец, Кор-Дум, — твёрдо сказал Лекс. — Ты тот, кто куёт свободу для всех и знаешь всю правду о народах этого мира. И это не меньшее величие.

Зураб молча обошёл ряд, разглядывая лица. Его топор был наготове, но он ничего не говорил, только сжимал рукоять так, что костяшки пальцев побелели.

Лекс заметил одну капсулу, отличавшуюся от других. Фигура внутри была одета не в простую белую ткань, как остальные, а в нечто, напоминающее сложную униформу или скафандр — тёмный, переливающийся материал, который, казалось, сам слабо светился изнутри, реагируя на приближение. На груди у этой фигуры был выгравирован символ — стилизованное солнце с расходящимися лучами-линиями, похожими на схему, на чертёж какой-то сложной машины.

— Архитектор, а это кто? — Лекс указал на неё. — Почему он одет иначе?

Пауза. Браслет мигнул ярче, словно Архитектор проводил углублённое сканирование, тратя на это последние крохи энергии.

«Обнаружена опознавательная маркировка. Данный субъект принадлежал к касте... Проектировщиков. Инженеров высшего уровня. Создателей сложных систем. Возможно, это один из тех, кто проектировал и создавал самих Архитекторов, закладывал в нас основы разума и воли. Его эфирная матрица, даже мёртвая, могла содержать ключи доступа к закрытым протоколам, к знаниям, которые были утеряны даже для нас. Это был великий разум».

— То есть, в нём могут быть знания? Технологии, которые нам нужны, чтобы выжить? — в голосе Лекса мелькнула надежда.

«Могли. Тысячелетия не пощадили даже их, даже таких великих. Но остаточные эфирные отпечатки, информация, застывшая в структуре его мозга... да, если подключиться через интерфейс высокого уровня, каким является ваш браслет, можно попытаться считать обрывки, фрагменты. Это крайне опасно, Наследник. Риск эфирной интоксикации возрастает многократно. Ваше сознание может не выдержать прямого контакта с такой мощной, хоть и мёртвой, сущностью. Вы можете потерять себя».

Лекс посмотрел на совершенное, спокойное лицо инженера. Оно было прекрасным в своей отстранённости, в своей абсолютной чуждости. И абсолютно мёртвым. Но где-то в глубине этих закрытых глаз, возможно, всё ещё теплились тени знаний, способных спасти тысячи жизней.