Тоннель постепенно расширялся, превращаясь в настоящий подземный зал. Стены здесь были сплошь покрыты барельефами — искусно вырезанными фигурами коренастых, мощных существ с тяжёлыми кирками и молотами, вырубающих руду из скалы, плавящих металл в огромных печах, строящих циклопические сооружения. Террексы. Глубинные Зодчие. Предки дворфов. Они были невысокими, но невероятно мощными, с широкими грудными клетками и руками, способными дробить камень голыми ладонями. В их каменных глазах застыла вековая мудрость и усталость от непосильного труда.

— Красивая работа, — тихо сказала Айрин, касаясь пальцами одного из барельефов, гладя холодный, отполированный временем камень. — Камень помнит каждого, кто к нему прикоснулся за все эти тысячелетия. Эти стены помнят руки Творцов, их дыхание, их мысли. Они впитали в себя целую эпоху.

— Помнят, — согласился Лекс, тоже проведя рукой по камню и ощутив исходящую от него едва уловимую вибрацию, словно где-то в глубине продолжали работать древние механизмы. — Только нам от этого не легче. Они ушли, а мы остались разбираться с последствиями.

Они двинулись дальше, и вскоре гул капели становился громче, отчётливее — где-то совсем близко был подземный источник, а может, и целое озеро. Воздух здесь был влажным, тяжёлым, но не спёртым — вентиляция, продуманная Террексами, работала даже спустя тысячелетия, прогоняя воздух по невидимым каналам.

Впереди показалась развилка. Три тоннеля расходились в разные стороны, как три артерии, и на стене у входа в каждый были выбиты загадочные символы, светящиеся слабым, призрачным светом. Лекс подошёл ближе, активируя эфирное зрение на полную мощность.

Голову тут же кольнуло острой болью — привычная уже плата за использование дара, но теперь, после трёх месяцев в капсуле, она была слабее, приглушённее. Перед глазами вспыхнули цветные линии, показывающие эфирные токи, пронизывающие камень. Левый тоннель был абсолютно мёртв — энергия там не текла вообще, словно стена стояла на пути любого излучения. Правый пульсировал слабо, еле заметно, с перебоями. Центральный же светился ровным, спокойным, уверенным светом, как хорошо настроенный генератор.

— Нам туда, — Лекс указал на центральный проход, массируя висок, где пульсировала боль.

— А не вляпаемся? — с сомнением спросил Шило, с подозрением косясь на зияющую темноту центрального тоннеля. — Бабка моя говаривала: «Где светло — там люди, где темно — там твари, а где всё ровно — там ловушка».

— Где светло для моего зрения — там жизнь и безопасный путь, — терпеливо объяснил Лекс. — Где темно — там смерть или ловушки. Древние не любили усложнять. Основные пути всегда были безопасными и маркированными.

Клык кивнул, принимая информацию к сведению, и первым, без тени сомнения, шагнул в центральный тоннель. За ним, соблюдая дистанцию, двинулись остальные.

Через шесть часов непрерывного пути по бесконечным, однообразным коридорам отряд вышел в небольшой, но впечатляющий подземный грот. Это было естественное, природное расширение тоннеля — куполообразное помещение высотой метров в двадцать с небольшим подземным озером в центре, вода в котором была настолько прозрачной, что казалось, будто там вообще нет воды, а просто углубление в камне. Со сводов свисали длинные, причудливые сталактиты, а со дна им навстречу поднимались сталагмиты, кое-где срастаясь в причудливые, сказочные колонны, которые, казалось, держали на себе всю тяжесть горы.

Стены здесь мягко светились — их покрывал толстый слой мха Светляка, безвредного, но в абсолютной темноте создающего почти нереальную, волшебную атмосферу. Зеленоватое, фосфоресцирующее свечение отражалось в зеркальной глади воды, играло на каменных сводах тысячами бликов, создавая ощущение, что они попали в храм какого-то подземного божества.

— Красота-то какая неземная, — выдохнул Лазарь, заворожённо оглядываясь по сторонам и забыв про всякую осторожность.

— Красота, — согласился Шило, с кряхтением опускаясь на ближайший плоский камень и массируя больную ногу. — Только красота эта, знаешь, какая? Как у той бабы, которая прикидывается доброй и ласковой, а сама тебя потом заманит в омут и утопит. Бабка моя говаривала: «Красивое — значит, опасное. Красота — это маскировка для смерти». Так что любуйтесь, но уши востро держите.

Клык окинул грот наметанным взглядом, проверил все тени, все возможные укрытия. Потом принял решение:

— Здесь ночуем. Дальше не пойдём — люди вымотались, в темноте можно пропустить ловушку или свалиться в расщелину. — Он указал на выходы из грота. — Три тоннеля, кроме того, откуда мы пришли. Надо выставить посты на всех. Степан, Павел, Пётр — вы первые. Через четыре часа смена. Остальные — спать. И тихо. Если что — сигнал сразу.

Люди принялись устраиваться на ночлег. Кто-то достал сухой паёк, кто-то просто рухнул на камень, закрыв глаза. Игнат, старый шахтёр, привычно выбрал место у стены, откуда был виден и вход, и озеро. Демид примостился рядом, положив под голову мешок.

Лекс сидел, прислонившись спиной к тёплому камню, и смотрел, как Степан занимает позицию у левого тоннеля. Павел и Пётр — у центрального и правого. Тишина в гроте была особенной — не мёртвой, а живой, наполненной едва слышными звуками: капель, далёкое движение воды, шелест мха.

Айрин присела рядом, прислонившись спиной к его плечу. Она была тёплой, несмотря на холод.

— Устала? — спросил он тихо, касаясь губами её волос.

— Немного, — ответила она. — Дорога выматывает не ноги, а душу. Эта тишина... она давит.

— Ты поэтому поёшь, когда идём?

— Я пою, потому что боюсь. Когда пою, страх уходит.

— А сейчас споёшь? — спросил Степан, подсаживаясь поближе. — Чтобы на душе легче стало.

Айрин улыбнулась и, чуть помедлив, запела. Голос её был тихим, но в акустике грота он звучал удивительно чисто, наполняя собой всё пространство:

«Ночь над горами, темень густа,

Ветер уносит наши слова.

Кто не сломался — тот доживёт,

Кто не боялся — тот не умрёт.

Камень хранит тепло наших рук,

Тьма отступает, слышится стук

Сердец, что бьются в такт одному —

Выжить и выстоять в этом аду.

Спите, усталые, в каменный сон,

Пусть вам приснится мир без имён,

Где нет ни боли, ни горьких потерь,

Только дорога, и ты ей теперь.

Только дорога, и ты ей теперь.

Утро настанет, сменится ночь,

Тех, кто остался, не превозмочь.

Мы ещё встретим рассвет впереди —

Ты только веру в себе сохрани».

Она замолкла. Тишина в гроте стала какой-то другой — не пустой, а наполненной. Люди сидели, глядя на светящиеся стены, и каждый думал о своём.

— Хорошая песня, — сказал Павел, сидевший у входа. — Моя мать такие пела, когда мы с братом маленькими были. Давно это было.

— Красота не в словах, — ответила Айрин. — Красота в том, что песня даёт надежду.

Браслет на руке Лекса слабо засветился, и в голове прозвучал голос Архитектора:

«Обновление карты. Пройдено двенадцать лиг. Оптимальный маршрут до Кристаллических полей займёт ещё около пятнадцати лиг. С учётом текущего темпа и необходимости отдыха мы будем на месте к завтрашнему вечеру. Рекомендуется отдых не менее четырёх часов».

— Двенадцать лиг, — сказал Лекс вслух. — Половина пути. Завтра к вечеру будем на месте.

— Успеем, — кивнул Клык. — Давайте, кто может — поспите. Степан, ты первый на страже, через четыре часа сменишь Павла.

Люди начали устраиваться на короткий сон. Кто-то задремал сразу, кто-то ворочался, не в силах забыться. Игнат, пожевав ещё один сухарь, завернулся в плащ и закрыл глаза. Демид долго смотрел на светящийся мох, потом тоже уснул. Прокоп, сменив Степана на посту, замер у входа, вслушиваясь в тишину тоннеля.

Лекс не спал — он слушал дыхание отряда, капель воды где-то в глубине, и ждал.

Рядом тихо дышала Айрин, положив голову ему на колени. Лекс осторожно гладил её по волосам и думал о тех, кого они должны спасти. О Корнее, который учил его выживать на полях. О Марфе, которая делилась последним куском хлеба. О Гриньке, который плакал по ночам от страха. И о тысячах других — без имён, без лиц, но живых, таких же, как эти люди вокруг.