— Пойдут десять человек, — говорил он, поглядывая на Лекса и отмечая про себя каждую деталь снаряжения. — Я, Шило, Степан, братья-охотники Пётр с Павлом. Ещё пятеро из тех, кто в руинах не раз бывал, нюх имеет. Малого не берём — молод ещё, горяч, опыта нет, пусть здесь помогает Агафье с ранеными.

— Я не молод! — возмутился Малой из угла, где возился с каким-то хитрым механизмом, доставшимся от сталкеров. — Мне уже почти восемнадцать! Я с вами в прошлый раз ходил!

— Восемнадцать — это возраст, когда мозги только просыпаются и норовят сбежать в неизвестном направлении, — отрезал Клык тоном, не терпящим возражений. — Сиди здесь, с Агафьей и Серафимой. Если что — будешь раненым помогать, воду носить, дрова таскать. И это не обсуждается.

Малой хотел возразить, даже открыл рот, но наткнулся на тяжёлый, немигающий взгляд Клыка и притих, уткнувшись в свой механизм с удвоенным рвением.

Лекс поднял голову от карты, окинул взглядом зал. У одного из боковых выходов стояли трое — те самые безымянные бойцы, которых Клык отобрал в отряд. Один — пожилой, с глубокими морщинами на лице и сединой в бороде, с затёкшими от многолетней, каторжной работы руками. Второй — совсем молодой парень, почти ровесник Малого, но с уже обветренным, суровым лицом, на котором лежала печать пережитого. Третий — средних лет, коренастый, с нашивкой какой-то гильдии на старой, потёртой куртке, явно бывалый, прошедший не одно дело.

— Как их зовут? — спросил Лекс у Клыка, кивнув в их сторону.

— А, эти? — Клык бросил быстрый взгляд. — Старого Игнатом кличут, он ещё при старых хозяевах в шахтах работал, горы эти как свои пять пальцев знает, каждый закоулок. Молодого — Демид, кузнец-доброволец, к нам из Механоса прибился месяца два назад, парень толковый, руки из нужного места растут. Третьего — Прокоп, ветеран, старый вояка, новобранцев наших обучает, как щит держать и строй не ломать. Надёжные люди, командир. Проверенные.

Лекс кивнул, мысленно запоминая имена и лица. Важно было знать каждого, кто идёт с ним в этот рейд. Эти люди доверяли ему свои жизни — он должен был хотя бы помнить, как их зовут, и знать, на что они способны.

Айрин вышла из бокового коридора, уже одетая по-походному: тёплая, подбитая мехом куртка из плотной шерсти, лук за спиной, колчан с двумя дюжинами стрел на поясе, у бедра — короткий ингрийский меч в ножнах, отделанных потускневшим серебром. Лицо её было спокойным, собранным, но в глубине серых глаз горел тот холодный, решительный огонь, который Лекс видел в ней перед каждым серьёзным боем. Огонь воина.

— Всё готово, — сказала она, садясь рядом с Лексом и кладя руку ему на колено. Тёплая, живая, несмотря на холод в зале. — Люди ждут сигнала. Все на своих местах.

— Знаю, — ответил Лекс, накрывая её руку своей. — Архитектор говорит, путь неблизкий. До полей двадцать семь лиг. Если повезёт и не нарвёмся на неприятности, через два дня к вечеру будем на месте.

— Двадцать семь лиг? — переспросил подошедший Шило, прихрамывая — старая рана всё ещё давала о себе знать, напоминая о себе тупой болью при каждом шаге. — Это сколько ж топать? Бабка моя говаривала: «Дальняя дорога — к долгой жизни». Но она почему-то забыла сказать, что ноги отваливаются.

— Ночёвка в тоннелях, — добавил Клык, разворачивая карту. — Я присмотрел место на карте Архитектора. Грот с озером, безопасно. Завтра к вечеру выйдем к полям, осмотримся, а следующей ночью пойдём к бараку.

— Добро, — кивнул Лекс. — Выступаем.

Тьма встречала их абсолютным, всепоглощающим молчанием.

Лекс стоял у входа в древние выработки и чувствовал, как оттуда тянет холодом — не просто ночной прохладой, а чем-то более глубоким, вековым, въевшимся в камень за тысячелетия. Воздух пах сыростью, плесенью и еще чем-то неуловимо чуждым — может быть, той самой эфирной пылью, которую оставили после себя Террексы. Запах закрытых пространств и забытых времен.

— Дыра ещё та, — прошептал сзади Шило, поправляя лямку мешка. — Бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «В хорошую нору лезть — спиной вперёд, чтоб сразу бежать, если что». Только она забыла сказать, как бежать, когда кругом камень.

— Не каркай, — оборвал его Клык, но без злости. Он стоял у входа, вслушиваясь в темноту, и лицо его в свете двух лун казалось высеченным из того же камня, что и горы. — Степан, Пётр, Павел — за мной. Остальные — дистанция двадцать шагов, не отставать и не обгонять. Сигналы помните?

— Один удар камнем о камень — внимание, опасность, два — путь свободен, можно идти, — отчеканил Степан, один из первых добровольцев, вставших под знамя Лекса. Голос его звучал уверенно, без тени страха или дрожи. — Три удара — «нашёл артефакт», четыре — «твари, отходим, спасайся кто может».

— А пять? — не удержался Шило, нарушая торжественность момента.

— Пять — это значит, что ты уже ничего не слышишь, и тебе всё равно, — усмехнулся Клык и первым шагнул в зияющий провал тоннеля, исчезая во мраке, как призрак.

Лекс задержался на мгновение, вглядываясь в ночное небо. Две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — висели над горами, заливая снежные вершины призрачным, нереальным светом. Где-то там, за перевалами, за двадцатью семью лигами каменных коридоров, лежали Кристаллические поля. Где-то там умирали люди, которых он обещал спасти. Среди них были те, кого он знал лично — Корней, Марфа, Гринька. И тысячи других, без имён и лиц, которых он никогда не узнает, но ради которых стоило рисковать всем.

Айрин взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но такими родными.

— Пойдём, — тихо сказала она, заглядывая ему в глаза. — Чего бы это ни стоило. Мы вместе.

— Пойдём, — эхом отозвался Лекс и шагнул во тьму вслед за остальными.

Тоннель встретил их гулкой, давящей тишиной, которая обрушилась на уши, как вода, заткнув их ватой.

Стены здесь были не природного происхождения — их не выточила вода и не выветрил ветер. Они были гладкими, даже полированными в некоторых местах, — именно искусная, филигранная работа, точная и выверенная до миллиметра. Тысячи, десятки тысяч лет назад Террексы, Глубинные Зодчие, прошли сквозь толщу этой горы, оставляя после себя идеально ровные своды и стены, покрытые странными, завораживающими символами, которые сейчас, при тусклом свете кристальных фонарей, казались застывшей в камне музыкой, чьими-то зашифрованными мыслями.

Клык шёл первым, метрах в пятнадцати от основной группы, то и дело останавливаясь и постукивая по камню обухом своего длинного ножа. Короткий, резкий стук — внимание. Пауза. Ещё два, более тихих — путь свободен. Звук металла о камень разносился под сводами, уходя в неведомую глубину и возвращаясь оттуда уже чужим, искажённым эхом, словно сам тоннель переговаривался с ними на своём, каменном языке.

Шило, прихрамывая, замыкал шествие, то и дело оглядываясь назад, в чернильную тьму, откуда они пришли. Старая рана давала о себе знать, ныла и дёргала при каждом шаге, но он не жаловался — только тихо, почти беззвучно ворчал себе под нос:

— Опять эти крысы подземные, глубинные твари... Чтоб их эфирная гниль взяла да разнесла по камешку. Нор-р-р! Я в прошлый раз, когда мы с Клыком в таких тоннелях лазали, чуть без штанов не остался. Гоблины, сволочи, всё стащили, пока я спал. Просыпаюсь — лежу голышом на холодном камне, а они, паразиты, сидят надо мной на корточках, хохочут и моими же портками размахивают, как трофеями. Бабка моя говаривала: «Внучок, если проснулся без штанов в чужом месте — значит, или ты много выпил накануне, или гоблины рядом». А я тогда вообще не пил, представляете? Трезвый как стёклышко.

— Дядя Шило, а как же ты обратно оделся? — шёпотом спросил Лазарь, молодой разведчик, который шёл рядом, не сводя с него любопытных глаз, блестевших в свете фонаря.

— А никак, — вздохнул Шило с комической тоской. — Пришлось до ближайшего сталкерского схрона в чём мать родила топать по холодным камням. Хорошо, хоть ночь была, темно, никто не видел. А то бы засмеяли потом, сталкеры — народ злой на язык. С тех пор я с гоблинами только через подставных лиц торгую. И сплю, привязав штаны к ноге.