Айрин слушала и думала о Лексе. Он бы, наверное, усмехнулся, сказал бы, что богов нет, а есть только мы и наши руки. Но людям нужна вера. И если эта вера помогает им держаться, кто она такая, чтобы её запрещать?

Когда Серафима закончила, в зале стало тихо. Потом кто‑то захлопал, и все подхватили.

— Спасибо, — сказала Серафима, садясь на место. — Это помогает мне. И, надеюсь, вам тоже.

Айрин поднялась и подошла к ней.

— Ты веришь, что он слышит? — спросила она тихо.

— Не знаю, — честно ответила Серафима. — Но я верю, что вера даёт силы. А силы нам сейчас нужны.

Айрин кивнула и вернулась на своё место.

Когда костёр догорал и люди начали расходиться по углам, Серафима подошла к Айрин.

— Я хочу предложить, — начала она. — Проводить регулярные молебны. Не только для себя, для всех. Чтобы люди не теряли веру. Чтобы знали, что мы не одни.

— Ты про Кователя? — уточнила Айрин.

— Нет. Про Лекса.

Айрин напряглась.

— Что значит — про Лекса?

— Людям нужен символ, — твёрдо сказала Серафима. — Герой, который спит в капсуле и скоро проснётся. Который поведёт их за собой. Они уже поют о нём песни, ты знаешь. Это не я придумала.

— Он не герой из легенд, — резко ответила Айрин. — Он человек. Живой человек, который устаёт, боится, ошибается. Он бы не хотел, чтобы ему молились.

— А ты его спросила? — Серафима смотрела прямо в глаза. — Может, ему всё равно. Может, он понимает, что людям нужна надежда. Ты сама говорила: «Кузнец своего счастья». Но чтобы ковать, нужен огонь. Лекс — этот огонь.

— Он — Лекс, — упрямо повторила Айрин. — Мой Лекс. А не идол.

— Для тебя — твой. Для них — надежда. Разве одно мешает другому?

Они смотрели друг на друга. В глазах Серафимы была мягкая, но непреклонная уверенность. В глазах Айрин — боль и гнев.

— Делай что хочешь, — сказала наконец Айрин. — Но без фанатизма. И чтобы Лекс об этом не знал. По крайней мере, пока.

— Хорошо, — кивнула Серафима и отошла.

Айрин осталась одна. С минуту она смотрела на огонь, потом поднялась и пошла в медицинский отсек.

Капсула встретила её ровным гулом. Лекс парил в голубоватой жидкости, и его лицо было спокойным.

— Слышишь, Лекс? — прошептала она, садясь рядом. — Из тебя уже идола делают. Ты бы посмеялся, наверное. Сказал бы, что боги — это выдумки, а люди сами кузнецы своего счастья. Но им нужна вера. И ты… ты стал этой верой.

Она помолчала.

— Я не знаю, правильно ли это. Но пока ты спишь, я буду защищать их. Всех. А ты… ты просыпайся. Скоро.

Капсула гудела ровно, и в этом гуле чудилось обещание.

Ночь опустилась на крепость. В главном зале догорали угли, раненые спали, укрывшись плащами. В кузнице ещё стучал молот — Кор‑Дум не мог уснуть и работал. В медицинском отсеке Айрин дремала, прислонившись к стене, и ей снились сны — тревожные, но с проблесками надежды.

Жизнь в крепости налаживалась. Люди привыкали друг к другу, учились выживать вместе. Пленный эльф думал над предложением. Кор‑Дум искал утешения в работе. Зураб готовил бойцов.

А где‑то там, в горах, сгущались тучи. Вэл’Шан не простит унижения. Он вернётся.

Но пока было тихо. И эта тишина давала силы ждать.

Месяц Борун, 2000 г. Э.С.

Месяц пролетел как одно мгновение — тягучее, наполненное стуком молота и тихими разговорами у костра. Месяц, за который крепость стала домом, а лица людей — привычными до каждой морщинки. Месяц, за который Кор‑Дум почти не спал.

Он работал в кузнице день и ночь, выколачивая из трофейного эльфийского металла новые клинки, топоры, наконечники для стрел. Работа заглушала мысли, но стоило молоту замереть на мгновение — и в голову лезли они. Грым. Сын. Один в Старом Городе, среди машин и древних тайн, без отца, без защиты, без надежды.

Кор‑Дум знал, что Грым в безопасности. Архитектор присматривал за ним, еда и вода в городе были, механизмы работали. Но сердце отца не обманешь. Оно ныло, ныло постоянно, и никакая работа не могла заглушить эту боль.

На исходе месяца, когда луна уже дважды сменилась, Кор‑Дум принял решение.

Он отобрал троих — самых крепких, самых опытных сталкеров из тех, кто ещё не оправился от ран полностью, но уже мог двигаться. Одного звали Игнат, старый проводник, знавший горы как свои пять пальцев. Второго — Прокоп, ветеран, обучавший новобранцев. Третьего — молодой, но шустрый Демид, кузнец‑доброволец, который горел желанием доказать, что чего‑то стоит.

— Слушайте сюда, — говорил Кор‑Дум, когда они собрались в его кузнице поздней ночью. Свет кристаллов выхватывал из темноты суровые лица. — Вы пойдёте в Старый Город. Там, под горами, есть вход в шахты, а за ними — город Древних. Мой сын там. Грым. Он один.

— А если там эльфы? — спросил Игнат, почесывая седую щетину.

— Не должны. Туда никто не суётся, кроме нас. Но если что — уходите. Не геройствуйте. — Кор‑Дум снял с шеи три амулета — грубо выкованные фигурки молота на кожаном шнурке. — Дедовские обереги. От обвалов помогают. И помните: «Лучше один раз ударить молотом, чем сто раз погладить руду». Если Грым там — заберите его и сразу назад. Если нет… — голос его дрогнул, — если нет, хотя бы узнайте, что случилось.

Сталкеры кивнули, принимая амулеты. Демид, самый молодой, смотрел на Кор‑Дума с благоговением и страхом.

— Мы сделаем, мастер, — сказал он. — Клянусь Кователем.

— Кователь кузнецам помогает, а не сталкерам, — проворчал Кор‑Дум, но в глазах его мелькнула благодарность. — Ладно, ступайте. И чтоб через неделю были здесь. Живыми.

Разведчики ушли в ночь, растворившись в темноте туннеля. Кор‑Дум стоял у входа в крепость, глядя им вслед, и молчал. Только ветер свистел в скалах, да где‑то далеко ухал филин.

Он не заметил, как сзади подошла Айрин.

— Ты отправил людей? — спросила она тихо.

Кор‑Дум вздрогнул, обернулся. В свете луны её лицо казалось бледным, почти призрачным.

— Отправил, — ответил он глухо.

— Без моего ведома?

— А если бы я спросил — ты бы отпустила?

Айрин молчала. Он был прав. Она бы не отпустила.

— Ты не имел права, — сказала она наконец. — Я здесь командир.

— Ты здесь командир, потому что Лекс спит, — резко ответил Кор‑Дум. — А я — отец. И мой сын там один. Если бы у тебя был ребёнок, ты бы поняла.

— У меня был народ, — тихо сказала Айрин. — Ингрия. Я потеряла всех. И я понимаю твою боль. Но рисковать людьми…

— Я рискнул собой. Своими людьми, которых знаю. Они пойдут, посмотрят и вернутся. А если не вернутся… — он махнул рукой. — Тогда я пойду сам.

Айрин смотрела на него долгим взглядом. В её глазах боролись гнев и понимание.

— Возвращайся в кузницу, — сказала она наконец. — Завтра поговорим.

Кор‑Дум кивнул и ушёл, тяжело ступая по камням.

Айрин осталась одна у входа, глядя на звёзды.

— Лекс, — прошептала она, — ты бы знал, как это трудно. Быть командиром. Принимать решения, когда любой выбор — плохой. Просыпайся скорее.

Тишина была ей ответом.

Утром Айрин разбудил стук молота. Кор‑Дум уже был в кузнице, и по тому, как яростно он колотил по металлу, можно было догадаться, что ночь он не спал.

Она зашла к нему. В кузнице стоял жар, пахло раскалённым металлом и углём. Кор‑Дум, голый по пояс, весь в саже и поту, орудовал молотом, выколачивая из полосы какой‑то изогнутый клинок.

— Поговорим? — спросила Айрин, присаживаясь на чурбак.

— Говори, — буркнул он, не оборачиваясь.

— Я понимаю, почему ты это сделал. Правда понимаю. Но если бы ты спросил, я бы пошла с тобой. Сама.

Кор‑Дум остановился, опустил молот.

— Ты здесь нужна, — сказал он, поворачиваясь. — Люди на тебя смотрят. Без тебя они разбегутся. А я… я старый, упрямый дурак, который не может сидеть сложа руки, когда его сын в опасности.

— Ты не дурак. — Айрин подошла ближе. — Ты отец. И я обещаю тебе: как только Лекс очнётся, мы пойдём в Старый Город. Найдём Грыма. Вытащим его. Но сейчас мы не можем. Ты сам знаешь.