— Малой, не туда! Кипяток сначала сюда, потом в ту миску! Шило, хватит языком чесать, иди лучше дров натаскай!

Шило, сидевший на камне и с увлечением рассказывавший очередную байку, вздохнул, поднялся и пошёл к выходу, бросив на ходу:

— Эх, бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «Баба с возу — кобыле легче, а баба у костра — мужикам покоя нет». Ладно, иду.

Малой, раскрасневшийся от усердия, таскал воду из найденного в глубине крепости родника. Вода была холодная, чистая, и это было настоящим сокровищем. Агафья уже прикидывала, сколько можно заварить трав и сколько раненых ещё продержатся.

В углу, у стены, сидели несколько выздоравливающих. Кто‑то чистил оружие, кто‑то просто отдыхал, глядя на огонь. Атмосфера была почти домашней, если бы не запах древней плесени и постоянное ощущение, что за стенами — горы, полные опасностей.

Шило, вернувшись с дровами, плюхнулся рядом с Агафьей и продолжил прерванный рассказ:

— …и вот стоим мы с Малым в тех руинах, а из темноты — шорох. Я ему: «Малой, не дыши». А он, дурачок, как чихнёт! И тут из темноты — бац! — вылетает светящийся шар и прямо ему в рожу! Малой как заорёт, как побежит! Я за ним, а этот шар за нами, как живой, скачет и светит! Оказалось, какой‑то сталкер фонарь обронил, а он от удара включился и покатился.

Малой, услышав своё имя, густо покраснел и замахал руками:

— Ничего я не орал! И не бежал! Я просто… быстро пошёл.

— Ага, быстро пошёл, — поддакнул кто‑то из сталкеров. — А когда в реку сиганул, тоже быстро шёл?

— Там берег был близко!

Все рассмеялись. Даже Агафья, обычно суровая, улыбнулась.

— Ладно, хватит лясы точить, — сказала она. — Похлёбка готова. Кто хочет есть — подходите.

Кор‑Дум обосновался в одной из башен, где нашёл старую дворфийскую кузницу. Горн, наковальня, инструменты — всё было покрыто толстым слоем пыли, но после недели усилий дворф привёл её в порядок. Теперь здесь гудело пламя, и ритмичный звон молота разносился по всей крепости.

Зураб часто заходил помочь. Вдвоём они перековывали трофейное эльфийское оружие, делая из него более привычные для людей топоры и мечи. Работа спорилась, хотя мысли обоих были заняты другим.

— Тяжело тебе, — сказал однажды Зураб, когда они остановились передохнуть. — О Грыме думаешь?

Кор‑Дум вздохнул, вытирая пот со лба.

— Каждый день. Каждую ночь. Он там один, в этом городе машин. Я даже не знаю, жив ли он. А тут сижу, железки кую…

— Ты делаешь нужное дело, — возразил Зураб. — Без оружия мы никто. А Лекс… он очнётся, и мы пойдём.

— Пойдём, — эхом отозвался Кор‑Дум. — Но куда? Сначала на поля, потом в Старый Город? А если не успеем?

— Успеем, — твёрдо сказал Зураб. — Должны.

Кор‑Дум посмотрел на него. В глазах кузнеца горел тот же огонь, что и у него самого. Только направлен он был не на сына, а на месть. Кор‑Дум знал эту историю: сожжённая деревня, погибшая семья. Знал и понимал, что Зураб прав — каждому нужно своё.

— Знаешь, — сказал Кор‑Дум, отворачиваясь к горну, — у нас, у дворфов, есть старая легенда. О клане Глубинных Кузнецов. Они ушли в Бездну искать новые жилы и сгинули там все. Говорят, до сих пор в самых глубоких шахтах можно услышать, как стучат их молоты.

— И что с ними стало?

— Никто не знает. Может, погибли. А может, нашли то, что искали, и теперь куют оружие для самих богов. — Кор‑Дум усмехнулся. — Вот я иногда думаю: может, и мы с тобой как те кузнецы? Ушли в глубины, а выберемся ли — неизвестно.

— Выберемся, — сказал Зураб. — Мы люди. Мы живучие.

— А я дворф. Мы ещё живучее.

Они рассмеялись, и напряжение немного отпустило.

Зураб, несмотря на усталость, каждый день тренировал выживших. Местом для занятий выбрали просторный зал за главным очагом, где когда‑то, видимо, проходили дворфийские собрания. Сейчас здесь было пусто, только каменные скамьи вдоль стен и высокий потолок, теряющийся в темноте.

Зураб стоял в центре, сжимая в руках учебный деревянный меч. Вокруг него выстроились человек пятнадцать — сталкеры, бывшие рабы, те, кто ещё мог держать оружие.

— Сегодня будем учиться уходить с линии атаки, — говорил он, прохаживаясь между ними. — В бою главное — не пропустить удар. Эльфы быстрее вас, они тренируются с детства. Но они предсказуемы. У них есть школа, есть приёмы. А у вас — инстинкты и моя наука.

Он показал несколько простых движений — уклон, шаг в сторону, контратаку.

— Это называется «Волчья стая», — пояснил он. — Так ингрийцы били врагов. Не по одному, а стаей. Один отвлекает, другой бьёт сбоку, третий — сзади. В одиночку вы слабы, вместе — сила.

— А ты откуда это знаешь? — спросил молодой сталкер. — Ты ж не ингриец.

— Я у Айрин учился, — ответил Зураб. — Она принцесса Ингрии, её отец был великим воином. А я… я просто кузнец, который хочет выжить. И вас научу.

Тренировка шла тяжело. Люди уставали, путались, ошибались. Но Зураб был терпелив. Он поправлял, показывал снова, заставлял повторять до тех пор, пока движения не начинали получаться.

Клык, наблюдавший со стороны, одобрительно кивал.

— Неплохо, — сказал он, когда тренировка закончилась. — Если так пойдёт, через месяц у нас будет неплохой отряд.

— Через месяц нам может понадобиться не отряд, а армия, — вздохнул Зураб.

— Будет армия, — ответил Клык. — Будет.

Когда стемнело, в главном зале разожгли огромный очаг. Пламя осветило мрачные своды, заставило их ожить, заиграть тенями. Люди грелись, ели похлёбку, переговаривались. Настроение было почти мирным.

Шило, сидевший у самого огня, вдруг затянул песню — старую, сталкерскую, которую пели в Механосе подвыпившие ходоки по руинам:

«Мы — крысы стальные, мы — дети трущоб,

Нас манит заброшенный, тёмный подкоп.

Мы носим в карманах битые кристаллы,

И жизни своей не считаем за малы».

Ему подхватили. Голоса звучали нестройно, но искренне. Даже Айрин, сидевшая в стороне, улыбнулась и тихо подпела.

Когда песня стихла, все притихли, глядя на огонь. Эрвин, сидевший у огня, задумчиво погладил бороду и произнёс:

— Глядя на Кор‑Дума, я всё чаще вспоминаю один дворфийский обычай. Мы уже говорили о Пире Перемены, но сейчас, когда он день и ночь стучит молотом, это видится особенно ясно.

— Ты про то, как молодые дворфы уходят из клана на год? — отозвался Шило, подбрасывая ветку в костёр. — Помню, ты рассказывал. Хороший обычай, только вот наш Кор‑Дум, кажется, решил устроить Пир прямо здесь, в кузнице. Без отрыва от производства.

Несколько человек усмехнулись, но Эрвин остался серьёзен.

— Именно. Он не просто работает — он переплавляет свою боль в сталь. В каждом ударе молота — память о сыне, о клане, о том, что он потерял. Это тоже своего рода Пир Перемены, только вместо года — месяцы ожидания.

— А что, если его сын… — начал Малой, но осекся под взглядом Шило.

— Если его сын жив, — твёрдо сказал Эрвин, — то он тоже проходит свой Пир. Там, в Старом Городе, среди машин Древних. И когда они встретятся, они принесут в клан не просто знания, а нечто большее — надежду.

Шило хмыкнул:

— Бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «Кто молотом владеет, тот и судьбу куёт». Вот Кор‑Дум и куёт. А мы пока погреемся у его горна.

Разговор перетёк в другие темы, но мысль о Пире Перемены ещё долго витала в воздухе, напоминая каждому о своём пути.

Тишина повисла в зале. Каждый думал о своём. Потом Серафима, сидевшая у стены, вдруг запела. Голос у неё был негромкий, но чистый, и слова были незнакомые, но в них чувствовалась такая сила, что все замерли:

«Утерянный Творец, чей дух рассеян, но не уничтожен,

Мы — осколки твоего замысла,

Мы — кузнецы своей судьбы,

Мы плавим руду и страх.

Благослови наш труд, наш тайный сход,

Пусть враг в земле сгниёт, а мы — вперёд!»

Это был гимн Богу‑Механизму — тому самому, мёртвому богу, которому поклонялась Серафима. Люди слушали, и в их глазах загорался огонь. Не религиозный экстаз, а что‑то другое — надежда.