– Стареешь, – отрезал я, переходя в контратаку. – Интересно, с мозгами у тебя так же плохо, как и со здоровьем? Через четыре минуты я должен спуститься в столовую. Тебе это письмо о чем-либо говорит или нет? Его прислали сюда. Оно пришло сегодня утром.

Моя колкость явно возымела действие. Лагг с укоризненным видом перечитал письмо, беззвучно шевеля губами.

– Сова, лягушка, червь и ангел страдают, потому что не могут найти этого Питерса, – наконец выдал он. – Это ведь ясно?

– До боли в глазах, – согласился я. – И из этого следует, что писавший знал, что Питерс жив, и это интересно, поскольку он все-таки мертв. Тот, кого я видел в морге, и есть Питерс. Он умер сегодня утром.

– Это еще что за фокусы? – уставился на меня Лагг.

Я с отвращением на него посмотрел, сражаясь с воротничком, и он наконец продолжил без посторонней помощи, прилагая явные усилия, чтобы заставить мозги работать:

– Сегодня утром? Что, правда? Умер? От чего?

– От удара цветочной вазой по голове. И отнюдь не случайного удара.

– Так его прикончили? Правда? – Лагг вернулся к письму. – Ну, тогда точно все ясно! Тот тип, что это писал, знал, что вам всегда охота понюхать крови и вы готовы помочь легавым в их праведных трудах, и любезно вам намекнул, чтобы вы побыстрее сюда приехали и ничего не упустили.

– До чего же ты наглый, тупой и вульгарный, – с достоинством констатировал я.

– Вульгарный? – с внезапным интересом переспросил он. – Ну уж нет, шеф, вульгарный – это уж слишком. Я, может, и говорю, что думаю, но до вульгарностей не опускаюсь. – Он ненадолго задумался, а потом торжествующе объявил: – Легавые. Вы правы: «легавые» – звучит вульгарно. Полицейские.

– Меня от тебя тошнит, – честно признался я. – Похоже, ты упустил тот факт, что Питерс умер сегодня утром, а письмо было отправлено мне на этот адрес из Центрального Лондона вчера вечером, незадолго до семи.

Переварив услышанное, Лагг удивил меня, живо вскочив со стула.

– Ага, понятно, что это значит! – выпалил он. – Тип, который писал вам вчера вечером, знал, что Питерс сегодня умрет.

Я поколебался, впервые почувствовав, как по спине реально стекает струйка пота.

– Ну вот, опять, – тем временем продолжал скорбно жаловаться Лагг. – Я столько для вас сделал, а вы вляпались в первое же дешевое дерьмо, что вам подвернулось. Да вам даже напрашиваться на неприятности незачем – они сами вас догоняют.

– Лагг… – Я посмотрел на него. – В этих словах есть что-то от пророчества. В конце концов, в слойке всегда найдется сосиска.

Гонг его опередил, но, когда я поспешил к двери, меня догнал его комментарий:

– С ботулизмом, скорей всего.

В столовой я появился с опозданием на полсекунды, и Пеппер взглянул на меня с куда большей любовью, чем, увы, Джанет.

Лео беседовал с худым мужчиной в черном облачении священника, а когда я сел за стол, обнаружил рядом с собой того самого приятной внешности доктора, с которым разговаривал на похоронах Свина в Тетеринге.

Узнав меня, он тепло улыбнулся, и в его глубоко посаженных серых глазах вспыхнули веселые искорки.

– Ни одной смерти не пропускаете? – шепнул он.

Мы представились друг другу, и мне понравились его манеры. Он был крупного телосложения, старше меня, и в нем чувствовалась своего рода притягательная робость. Мы немного поболтали, а потом к нам присоединилась Джанет, и лишь несколько минут спустя я почувствовал некий негатив, исходящий в мою сторону от кого-то из гостей.

Ощущение было странным, но несомненным – вроде того, что порой испытываешь в автобусе или на частной вечеринке. Я взглянул через стол на молодого священника, которого никогда прежде не видел, – он смотрел на меня с открытой враждебностью. Высокий и костлявый, с аскетической внешностью, багровыми щеками и кистями рук, он сверлил меня лишенным какого-либо чувства юмора взглядом черных навыкате глаз.

Я был настолько ошеломлен, что глуповато ему улыбнулся, и Лео представил нас.

Это оказался преподобный Филипп Смедли Батвик, новоназначенный викарий прихода Кипсейк. Я не мог понять, чем вызвана его неприкрытая неприязнь, пока не заметил, какие взгляды он бросает на Джанет. Только тогда я начал его понимать. Он откровенно пожирал ее глазами, и я мог бы его даже пожалеть, если бы не некоторые соображения личного плана, о которых вряд ли стоит упоминать.

Так уж вышло, что ему не повезло вдвойне, поскольку Лео не давал ему ни минуты покоя. Едва мы приступили к поданной рыбе, старик рявкнул, как всегда бывает, когда ему кажется, что беседе следует добавить деловитости:

– Так где, говорите, остановился тот человек, о котором у нас шла речь перед ужином?!

– У миссис Тэтчер, сэр. Знаете ее? У нее небольшой коттедж неподалеку от «Лебедя». – У Батвика был приятный голос, но в нем чувствовалась легкая дрожь, которую я приписал с трудом сдерживаемому страстному желанию услышать разговор на нашем конце стола.

Лео не давал ему ни малейшей передышки.

– О да, я знаю старую миссис Тэтчер, – кивнул он. – Из семьи Джепсонов из Блучер-Хилла. Добрая женщина. И зачем ей в доме этот тип? Никак не пойму, Батвик.

– Она сдает комнаты, сэр. – Батвик вновь посмотрел на Джанет и тут же отвел взгляд, будто увиденное причинило ему боль. – Этот мистер Хэйхоу лишь чуть меньше недели как появился в поселке.

– Хэйхоу? – переспросил Лео. – Идиотская фамилия. Вероятно, ненастоящая.

Полковник чуть ли не рычал, как обычно бывает, когда он раздражен, и несчастный викарий уставился на него, вытаращив глаза.

– Хэйхоу – достаточно распространенная фамилия, сэр, – осторожно заметил Батвик.

– Хэйхоу? – повторил Лео, глядя на него, будто на слабоумного. – Не верю. Когда поживете с мое, Батвик, вам вряд ли захочется шутить. Сейчас серьезные времена, дорогой мой, очень серьезные.

От незаслуженной обиды Батвик побагровел до ушей, но все же сдержал злость. Пусть это был лишь смешной эпизод, но, полагаю, именно он стал причиной, по которой Лео по сей день считает Батвика комичным придурком, о чем, естественно, можно только пожалеть, ибо человек серьезнее него еще не родился.

Но тогда меня больше интересовала информация, нежели он, и я повернулся к Кингстону.

– Помните странного старика в цилиндре, который рыдал в громадный траурный платок на тех похоронах у вас прошлой зимой? – спросил я. – Это тот самый Хэйхоу.

Кингстон, моргнув, посмотрел на меня.

– На похоронах Питерса? Нет, вряд ли я его помню. Да, знаю, там была какая-то странная девица, и…

Доктор замолчал, и я увидел, как вспыхнули его глаза.

– Слушайте… – начал он.

Все уставились на него, и он в замешательстве умолк. Однако когда остальные вновь вернулись к прерванной беседе, Кингстон повернулся ко мне.

– Я тут кое о чем подумал, – с мальчишеской пылкостью проговорил он. – Может, пригодится. Если вы не против, поговорим после ужина? Вы ведь были не особо знакомы с этим Питерсом?

– Не слишком близко, – осторожно ответил я.

– Хорошим парнем он точно не был, – заметил доктор и добавил, понизив голос: – У меня появились кое-какие мысли. Только тут озвучивать их не стану.

Он посмотрел мне в глаза, и я ощутил к нему возросшую симпатию. Мне нравится азарт охоты – иначе та была бы бесчеловечным занятием.

Однако возможности поговорить сразу после ужина нам не представилось, поскольку еще за портвейном пришел расследовавший дело инспектор, желавший увидеться с Лео, и тот, извинившись, вышел.

Мы с Кингстоном остались с Батвиком, который не дал нам ни минуты покоя. Как выяснилось, им владела страсть к модернизации. Он рассказывал об антисанитарном состоянии крытых соломой домишек и необходимости нести культуру в жизнь рядовой деревенщины – как мне показалось, демонстрируя отсутствие знаний как о крытых соломой домах, так и о вышеупомянутой деревенщине, которой, как известно любому сельскому жителю, не существует.

Мы пытались убедить его, что весь смысл деревенской жизни именно в том, чтобы каждый мог жить так, как его душе угодно, не доставляя серьезных неудобств соседям, но тут явился Пеппер с вопросом, не будет ли мне так угодно составить компанию полковнику в его охотничьем кабинете.