– А зачем вы предложили? – с любопытством спросил Кэмпион. – Кстати, очень умно.

Линда молчала, но, когда они миновали лужайку и подошли к террасе, передернула плечами.

– Я хочу, чтобы все кончилось, – сказала она. – Не важно как, лишь бы это случилось, и делу конец. Понимаете?

Сыщик кивнул и подумал: именно полное взаимопонимание и составляет для него бóльшую часть ее притягательности.

– Что-нибудь нашли?

– Нет, кажется, не нашли. Сегодня тоже придут.

Они поднялись на террасу и вошли в столовую, где обнаружили дядю Уильяма за небольшим овальным столом, накрытым к завтраку. Тут же была и мисс Финбро, которая размеренно что-то жевала, по-видимому чисто автоматически. Она сидела как раз напротив двери, и Кэмпиона поразила произошедшая с ней перемена. Краснота лица – самая заметная черта Финни – никуда не делась, но теперь это был не здоровый румянец, как раньше: лицо у нее отекло, кожа выглядела шершавой и приобрела желтоватый оттенок. Вся ее сила, казалось, ушла куда-то вглубь тела, и мышцы стали напряженными и жесткими.

Увидев Кэмпиона, она моргнула и улыбнулась ему так же автоматически.

Дядя Уильям отложил «Таймс», в котором просматривал небольшие объявления. Подобно огромному количеству других подписчиков этой выдающейся газеты он находил их самым интересным чтивом.

– Пятница, – констатировал дядя Уильям. – Вот и опять. Доброго утра. Так и не уснул. Линда, дорогая, ваши прекрасные постели здесь ни при чем. И читать не могу. Все как-то неинтересно. Никакого юмора, один какой-то каламбур, и все. Очень я обеспокоен, очень.

Тут дверь позади него распахнулась, и дядя Уильям, вздрогнув, обернулся и одарил вошедшего сердитым взглядом. Это был Мерсер в отличном новеньком костюме.

Композитор вошел шумно, да еще и дверь не придержал, и она громко хлопнула. Он был бледен после своего неудачного лечения, и глаза у него ввалились.

– Привет, – сказал Мерсер. – Привет, Кэмпион, вы опять здесь? Господи, как мне плохо. Линда, я еду в город, показаться специалисту по поводу отравления. Сегодня же вернусь. Водитель отвезет меня на станцию, а вечером встретит. Последний поезд в десять ноль две, да? Пожалуй, выпью чая.

Его эгоцентризм подействовал как отвлекающее средство, и всем даже стало чуть полегче. Мерсер рухнул в кресло и протянул дрожащую руку за чашкой, которую передала ему мисс Финбро.

– Я оглох! – крикнул он Кэмпиону. – В ушах как будто пулеметы стрекотали. И глаза ничего не видели.

– Ну, все-таки не умерли, – пробормотал дядя Уильям с вежливым сарказмом. – Повезло.

– Да. Чертовски. – Мерсер поднес чашку к посеревшим губам. – В среду у моей кровати весь день сидел какой-то гнусный полисмен и задавал идиотские вопросы, на которые ему вполне могли ответить другие. Мне было очень скверно, и я прямо сказал, что о нем думаю, а также о его настойчивости и дурацком огромном блокноте. Больше он не приходил. Хинин ведь яд, и я мог умереть.

Незабудковые глазки дяди Уильяма опасно сверкнули, и Линда поспешила вмешаться:

– Значит, сегодня вернетесь?

– Да, видимо. Нужно кое-что доделать. Из-за этой дурацкой истории несколько дней потерял.

Мисс Финбро, казалось, вот-вот упадет в обморок.

– Дурацкой истории? – слабо переспросила она.

– Ну, отравления же. – Похоже, Мерсер благополучно позабыл о других несчастьях. – Танцевальный мотивчик, с которым я возился, вышел очень неплохим. Есть удачные моменты. Диллу не нравится мое название: «Павана[234] для мертвого танцора». Хочет подобрать что-нибудь другое. Эти авторы текстов думают, что они маленькие божки. Дилл считает название заумным.

– Возможно, он считает его безвкусным, – ввернул дядя Уильям шпильку, прежде чем ему успели помешать.

– Безвкусным? – Мерсер искренне удивился, но тут же, уловив критику, стал яростно защищаться. – Не будьте таким безнадежным дурнем! – воскликнул он с непонятной свирепостью. – К тому времени, как песня выйдет, все эти дела давно уже забудутся. Если вы несете такую чушь, значит понимаете мышление публики не лучше сопливого младенца. Вот вы, например, сами-то помните, что было в газетах полгода назад? Конечно же нет!

Дядя Уильям начал закипать. Он разделял распространенное мнение, что слово «публика» придает оскорбительный смысл любому слову, рядом с которым стоит, и в особенности слову «мышление». Мистер Фарадей почувствовал себя оскорбленным и хотел уже высказаться на эту тему, но тут очень кстати явился Лагг, уже должным образом одетый, и объявил, что автомобиль мистеру Мерсеру подан.

Композитор поспешно встал.

– Да? Хорошо. Не хочу опоздать на поезд. Я тут нигде плаща не оставлял? Линда, вы на нем не сидите? Нет, значит, он где-то снаружи. Найдите его, Лагг, хорошо? До свидания, Линда. Вечером, если не очень устану, забегу к вам.

Мерсер вышел, двигаясь еще более неуклюже, чем обычно, и Линда проводила его взглядом.

– Он себе сильно навредил, – сказала она. – Джимми ужасно за него беспокоится. Хинин – скверная штука. После него чувствуешь себя отвратительно. Надо же такое устроить – принять целую столовую ложку!

– Я еще удивляюсь, что он всю бутылку не выпил. Такую суету развел из-за небольшой простуды. – Дядя Уильям говорил без всякого сострадания. – Замечательно так переживать из-за болезни ближнего. Лучше бы Джимми его отчитал. Кстати, поднимусь к нему. Он уже должен был встать. Нужно с ним поговорить.

Мисс Финбро издала нечто среднее между всхлипом и иканием.

– Не получится, – буркнула она.

– А? – Дядя Уильям медленно повернулся к ней, и в наступившей тишине остальные последовали его примеру.

Мисс Финбро оказалась под испуганными и любопытными взглядами всех присутствующих.

– Почему, Финни? – резковато спросила Линда.

– Его нет. Уехал. Рано утром на машине. Велел, если полиция про него спросит, передать, что после одиннадцати будет в театре. – Мисс Финбро говорила очень монотонно, и оттого могло показаться, будто в ее голосе звучит удовлетворение.

– Но я его не видела! – вспыхнула Линда. – Даже вечером не видела. Он ничего не просил мне передать?

– Мистер Сьютейн был очень обеспокоен, – с некоторым упреком ответила Финни. – Постучал ко мне в пять утра и попросил приготовить ему завтрак. Я все сделала, а он и есть не стал. Забежал в кухню, глотнул чая и уехал на машине. – Она вдруг сильно задрожала и достала мятый носовой платок. – Вы меня извините, я себя плохо чувствую. Больше он ничего не сказал.

Даже в таком состоянии она сохраняла какие-то остатки духа, и это, как ни странно, подчеркивало ее теперешнюю слабость. Финни вышла, и Линда двинулась следом.

Дядя Уильям поднял глаза:

– Кэмпион, что все это значит, как вам кажется?

Кэмпион не ответил. С минуту или две он бродил по комнате, а затем, убедив себя, что женщины наверху и ничего не заметят, а дядя Уильям погружен в свои тягучие мысли, вышел в кухню и позаимствовал с кухонных весов две железные гирьки.

Уединившись в малой музыкальной комнате, он вставил меньшую гирьку-кольцо в бóльшую и обвязал их носовым платком. Затем открыл пошире окно и, сделав шаг назад, метнул увесистый сверток как можно дальше – туда, где были самые густые кусты. Гирьки перелетели через них в огород, и Кэмпион поспешил туда же, спрыгнув с низкого подоконника на твердую как камень землю. Найти сверток оказалось нетрудно – он лежал между двумя рядами латук-салата. Сыщик поднял его и мысленно провел окружность через точку своего местоположения до центральной части окна. Стороны окружности прошли над кустами смородины, двумя дорожками, грядкой с зеленым луком и грядкой с кабачками.

Кэмпион стал внимательно изучать местность внутри условной окружности. На грядке с кабачками ничего интересного не оказалось, не считая отличного урожая, но у дальнего бордюра вдоль второй дорожки сыщик резко остановился. Именно здесь садовник прервал в субботу стрижку кустов и отложил секатор. Здесь же, рядом с дорожкой, все еще стояла тачка.