Лагг замолчал, глядя на дверь, и сразу после этого в нее постучали.

– Заходите, мистер Фарадей, – пригласил он, открывая дверь, и с достоинством вышколенного слуги добавил: – Узнал вас по тому, как вы дышите. Вот наконец и мистер Кэмпион приехал.

Дядя Уильям, подавленный и очень бледный, тихонько прошлепал в комнату.

– Мальчик мой, – с чувством произнес он. – Дорогой мальчик…

Лагг слегка ощетинился, и в его маленьких глазках сверкнуло нечто вроде ревности.

– Вот вам и жирный теленок, – насмешливо пробормотал он.

Дядя Уильям, соображавший не слишком быстро, не уловил намека на библейскую притчу и подумал, что его хотят оскорбить. Развернувшись – четко, словно на учебном плацу, – он сурово проговорил:

– Я попросил бы вас следить за своим языком. Выйдите. Мне нужно поговорить с вашим хозяином.

Мистер Лагг, стоявший у кровати с несессером в руках, уставился на гостя, и лицо гиганта потемнело от негодования.

– Уходите, – повторил дядя Уильям не столько внушительно, сколько резко.

Лагг взглянул на мистера Кэмпиона и, не получив никакого знака, тяжело зашагал вон. Его не остановили, и тогда, уже выйдя, он сунул голову в дверь.

– Сэр, если вы не обедали, то в столовой на буфете стоят холодные закуски, – с невероятным достоинством произнес он и, удовлетворив таким образом гордость и оставив за собой последнее слово, отчалил в свои владения на первом этаже.

Дядя Уильям нахмурился и озабоченно посмотрел на дверь.

– Не хотел задеть его чувства, – сказал он. – Но теперь не время церемониться. Какие дела творятся, Кэмпион! Ужасные дела. Возможно, вы знаете больше, чем я, но я вижу, что творится здесь. Мой мальчик, мы живем в настоящем кошмаре. Сколько раз я просыпался оттого, что у меня сердце готово было выпрыгнуть. Ни на секунду нельзя забыть. Висит над головой день и ночь. День и ночь!

Он еще немного поворчал, а потом, вытерев лицо одним из своих белоснежных накрахмаленных платков, продолжил:

– Едва мы решили, что худшее позади и можно возвращаться к нормальной жизни, как является наш мелкий выскочка, забирает свой велосипед, едет и погибает. Когда я вечером в воскресенье про это услышал, признаюсь: сильно не горевал, хотя других бедолаг, конечно, жалко. Конрад меня раздражал, как сорняк, и, когда он отправился в пекло, я вовсе не расстроился. Но вчера явилась полиция из Лондона и с ними – один местный полицейский и давай нас изводить с этим велосипедом. Тут я совершенно ясно понял, что мы опять влипли, и не по щиколотку, а гораздо глубже.

Мистер Фарадей опустился в обитое ситцем кресло, которое было слишком мало, чтобы вместить его обильные бока, и потому сидел скособочившись. Смотрел он на свои красные домашние шлепанцы.

– Полиция в растерянности, что не удивительно, – сказал он наконец. – В прошлую пятницу хоронили эту дуреху, из-за которой началась полоса неудач, а в субботу Джимми не участвовал в дневном представлении, так как работал над новым шоу. С утра приехали все ведущие актеры, и большинство осталось ночевать, чтобы в воскресенье еще порепетировать. Боюсь я, отвратное получится шоу. То, что я видел, мне не понравилось. Ни то ни се. Когда инспектор Йео начал меня расспрашивать, кто в конце прошлой недели был в доме, я даже не мог толком ответить. Сказал ему, мол, методом исключения он виновного не найдет.

Здесь даже ночевал – то ли в пятницу, то ли в субботу – русский князь. Очень воспитанный. Похоже, старый приятель Джимми. Познакомились они в Париже много лет назад. Полночи мне спать не давал своими россказнями про охоту на волков. Да и вообще народу было – битком. Я так и заявил полицейскому сержанту: это, мол, все равно что искать тигра в Южной Америке. Если он и есть, то хорошо замаскировался. Любой может оказаться из здешних чудаковатых ребят.

Мистер Фарадей встал, отдышался и поднял обеспокоенное пухлое личико к собеседнику.

– Мы тут в жуткой западне, Кэмпион. Который из нас? Вам известно?

Не получив ответа, он опустил голову; его лысина, обрамленная белыми волосиками, казалась жалкой и трогательной.

– Поверить не могу, – пробормотал он. – Вот что я думаю. Я никоим образом не упрямец… есть вероятность – очень слабая, заметьте, и я же не дурак, я ее вижу. Но возможно, закрываю на нее глаза. Как бы то ни было, не желаю в это верить. Понимаете?

Мистер Кэмпион опять посмотрел в сад.

– Я подозревал, что у вас такие мысли, – сказал он.

Дядя Уильям резко повернулся к нему. Глазки у него забегали.

– Почему… – начал он, но спохватился. – Нет смысла попусту обсуждать. Как только начинаешь про это думать, чувствуешь себя белкой в колесе. Я для себя решил. Послушал свое сердце и мнения не изменю. Может, оно и нелогично, но людям это часто помогает сделать правильный выбор. Если вы не против, не будем больше об этом… Не нравится мне, что она вот так уехала. Что у нее на уме?

Кэмпион резко повернулся к нему:

– Кто уехал?

– Ив. Разве Линда вам не говорила?! – возмутился дядя Уильям. – Чего ради ей скрывать? Ну, может, хотела сперва вас к нам залучить. Кто их разберет, женщин. Да, вчера вечером Ив уехала. Взяла маленький чемоданчик и велела шоферу отвезти ее на станцию. Парень сказал, она плакала. Я весь день просидел у телефона, думал, она позвонит, но – нет.

Кэмпион смотрел на него как зачарованный.

Дядя Уильям опустил глаза.

– Странно, да? – пробормотал он.

– Очень странно. – Кэмпион повысил голос. – А полиции известно?

– Нет. Скорее всего, нет. В смысле в полиции не поняли, что она неизвестно куда уехала.

Кэмпион прислонился к подоконнику.

– Так придется им рассказать.

Дядя Уильям пожал плечами и неловко поежился.

– Может, я раздул из мухи слона… – Он явно пытался замаскировать свое беспокойство. – Девочка еще совсем юна, а я сам себя накрутил, вроде старой тетки. Линда, видимо, тоже так думает, вот и не сочла нужным рассказать.

Кэмпион вспомнил их долгую молчаливую поездку по сельским улочкам и с трудом заставил себя о ней не думать.

– Как именно это произошло? – спросил он. – Шофера, полагаю, обо всем расспросили?

– Ну да. Увидели, как он возвращается, и спросили, куда ездил. – Дядя Уильям говорил пусть и не уклончиво, но не слишком охотно. – Если коротко, то все немало удивились, узнав, что барышня уехала, не сказав никому ни слова. Кто-то сбегал к ней в комнату, проверить, не оставила ли она записки, но нет, не оставила, и мы забеспокоились, а потом Джимми, который тоже был здесь, вроде бы припомнил. Сказал, что она сегодня вернется. Полиция, когда явилась, про Ив не спросила, и им про ее отъезд не сообщили. Здесь полно народу приезжает-уезжает, и за всеми им никак не уследить, разве что пойдут ва-банк и арестуют весь дом. – Дядя Уильям глубоко вздохнул и смущенно поморгал. – Я прямо спросил у Джимми, где Ив, и он ответил, что, кажется, у какой-то приятельницы в Бэйсуотере. Линда ее знает и позже, когда Джимми уехал в город, позвонила ей, но Ив там вообще не появлялась.

Дядя Уильям умолк.

Кэмпион пытался переварить неприятное известие.

– А у нее не было привычки срываться в город и ночевать там у подруг?

– Не так, чтобы никому ничего не сказать, дружище. – Дядя Уильям сильно разволновался. – Это для кого угодно странно, а для семнадцатилетней девушки и вовсе дико. Кэмпион, я за нее беспокоюсь. Ту записку в гнезде написала она.

– Вот как? А кому?

– Еще не выяснил, – с сожалением ответил собеседник. – Не мог же я круглыми сутками следить за деревом. В субботу записка была еще там. В воскресенье утром – тоже. Рано утром в понедельник я пошел побродить, чтобы опомниться после новой беды, и вдруг смотрю – кто-то идет впереди. Узнал Ив по розовому платью. Потом она прошла мимо меня, – лицо перекошенное, в слезах, а когда я сказал «доброе утро» или еще какую-то ерунду, даже не взглянула в мою сторону. В гнезде было пусто, зато вокруг валялись клочки бумаги. Я и не заметил бы, если бы не осмотрелся. Ночью шел сильный дождь, а они даже не намокли, значит записку изорвали только что. – Глаза его слегка блеснули. – Неплохо я поработал, правда?