Вернемся к плану: Фредди отсиживается в Бруклине, Перчик караулит в магазине на случай, если кто-то явится. Далее Московиц. Хватит ли у него наличных в этом его сейфе «Херманн бразерс» или Карни придется подождать несколько дней? По телефону Карни изъяснялся обиняками; это и непривычное время встречи — днем — должно навести ювелира на мысль, что дело серьезное.

В Среднем Манхэттене ничто не указывало на то, что неделю назад Нью-Йорк осаждали смутьяны. Черный город и белый город: частично они совпадали, но игнорировали друг друга, держались наособицу и были соединены рельсами.

У Московица в магазине царило оживление — поднимаясь к нему в кабинет, Карни насчитал четырех покупателей. Ари, племянник Московица, некогда сидевший рядом с Карни на занятиях, приветственно кивнул, извинился перед юной парой, глазевшей на бриллиантовые колье, и пошел предупредить дядю. Еще один покупатель стоял у витрины «Вентура» — выбирал подарок любовнице. Московиц учил их с Ари, как по разнице в позе понять, покупает клиент вещицу любовнице или жене, и соответственно выстроить линию убеждения: этот урок у него был одним из самых насыщенных.

Ари постучал в дверь дядиного кабинета, заглянул внутрь и махнул Карни.

Московиц стоял у окна, глядя на охваченную лихорадкой Сорок седьмую. Два вентилятора, направленные на его рабочее место, вращались туда-сюда, расталкивали горячий воздух. Ювелир закрыл жалюзи и с привычной сдержанностью поздоровался с Карни.

— На этот раз много, — сказал тот.

— Я догадался, — ответил Московиц. — Ваших гарлемских компаньонов одолели амбиции?

Карни не понравился его тон. Он достал из сумки колье и положил на бювар Московица рядом с переполненной пепельницей.

Ювелир отодвинулся.

— Уберите, — велел он.

— Что?

— Я должен был это увидеть, но смотреть на него не хочу. И вы знаете почему.

Карни убрал колье в кожаную сумку.

— Им интересуются, — сказал Московиц. — Точнее, даже охотятся. Наверняка вам это известно. Да реши я сбыть его с рук, через пять футов его перехватят.

— К вам приходили?

— Любому, кто сумел бы сбыть его с рук, хватит ума к нему не прикасаться. Выбросьте его в Ист-Ривер и не оглядывайтесь. Я посоветовал бы вернуть его где взяли и попросить прощения, но вряд ли это уже возможно.

Да уж, картина не радужная.

— И только? — спросил Карни.

— Лучше не возвращайтесь.

Ари махнул ему на прощание. Карни не заметил.

Жара усилилась. Остановившись на тротуаре среди потока, Карни вытер шею платком. Даже если в твоей голове роятся безумные мысли, люди пройдут мимо и не заподозрят, что ты не в себе. Московиц. Его запугали. Прознали об их знакомстве или просто пришли к нему, потому что он имеет дело с серьезными камушками?

На углу Седьмой авеню его окликнули. Спокойным тоном клерка, заинтересованного в новых клиентах, но слишком загруженного, а оттого способного лишь на дежурную вежливость.

— Мистер Карни, минутку.

Незнакомец был долговязый, с острыми чертами лица — Карни вспомнил музейные статуи, высеченные из холодного белого камня. Гермес, бог скорости. Или это Меркурий? Мэй принесла из библиотеки книгу о римских богах. Судя по этому типу, дома он расслабляется с кубком и лавровым венком на башке.

Он пожал Карни руку, как давнему компаньону.

— Меня зовут Бенч, Эд Бенч. Я сотрудник юридической фирмы «Ньюман, Ширз и Уиппл».

Он вручил Карни визитку. Бумага плотная, шрифт помпезный.

— Я представляю семью Ван Вайк. — Бенч наклонил голову. — Со мной мистер Ллойд.

Знакомьтесь: мистер Ллойд, громила, голова и шея монолитной колонной, грудь колесом. Вряд ли он сдавал экзамен на адвоката. Правую руку мистер Ллойд держал в кармане, наставив на Карни револьвер. На губах его играла глупая деланая улыбка — как у туриста, с восторгом обозревающего большой город.

— Пошли, Карни, — скомандовал Эд Бенч.

Карни взглянул на мистера Ллойда, тот не отставал, револьвер в кармане, улыбка на месте. Сердце у Карни бешено колотилось, уличный шум — гудки, хлопки двигателей, брань — казался в два раза громче, точно выкрутили ручку приемника.

— Как дела у вашего кузена, Карни? — спросил Эд Бенч.

— Я не виделся с ним.

— Маловероятно. Мы слышали, вы как родные братья. Готовы на все друг ради друга. Будьте любезны, дайте это сюда.

Мистер Ллойд угрожающе кашлянул. Карни отдал Бенчу сумку.

Эд Бенч быстро заглянул в нее, проверяя, что там, и спросил:

— А остальное?

— Это всё. Если кто-то говорит иначе, он ошибается.

— Другие вещи. Я говорю о других вещах.

На светофоре на углу Сорок девятой и Седьмой загорелся красный сигнал «Стой», и они остановились. Карни пытался понять, что происходит. Они следили за ним с самого Гарлема? Ехали рядом, в двух шагах, пока он размышлял, как быть? Юриста Ван Вайков — видимо, он обделывает их грязные делишки — «другие вещи», которые Лайнус похитил из семейного сейфа, заботили явно больше, чем изумрудное колье. А Карни оно так впечатлило, что он не удосужился толком просмотреть бумаги.

— У меня их нет.

— Карни, — произнес Эд Бенч.

Мистер Ллойд ткнул Карни в спину дулом пистолета. Эд Бенч сделал ему знак, и мистер Ллойд отошел. Юрист повел их на другую сторону улицы.

— Сто лет назад, — сказал он, — здесь паслись коровы — везде. В Среднем Манхэттене. На Таймс-сквер. Потом кто-то придумал и начал строить, прикупил еще земли и строил. Одно выгорит. Другое нет. Ван Вайки не строили здесь, на Седьмой авеню. Они строили там. — Он указал на Шестую. — На восточном углу. Если здесь паслись коровы, то там была грязная лужа. И посмотрите, что стало. Необязательно быть первым. Вторым — тоже неплохо. Если у вас есть чутье и вы соображаете, что выгорит, неплохо быть и вторым.

Патрульный на другой стороне улицы, безмятежный, как бык, пил через соломинку кока-колу. В уме у Карни мелькнуло нелепое предположение: негр зовет копа на помощь, потому что ему угрожают два белых.

Эд Бенч заметил, что полицейский сочувственно смотрит на Карни.

— Вы же умный человек, Карни. Предприниматель. Как же вы не догадались, что ваше дело не выгорит? — Юрист осклабился. — Вы подумали о том, что будет? с вами? с вашей семьей?

Московиц предупредил Ван Вайков и сдал Карни с потрохами. К ювелиру пришли, припугнули и велели им сообщить, если колье объявится. Потому что у кого колье, у того и портфель с остальным содержимым.

Когда Буксбаум попался, Карни и Московиц тряслись: заложит? не заложит? Буксбаум, слабак он или нет, держал язык за зубами. Он до сих пор отбывает срок в Даннеморе. А выдал Карни в итоге Московиц, старый джентльмен, учитель.

Да пошло оно все.

— Эй! — крикнул Эд Бенч.

Начиная с выходных перед Днем поминовения в театре «Божество» на Бродвее шел мюзикл «Денди Джонни» с Блейком Хидли и Патрисией де Хаммонд. Критики изготовились разнести его в пух и прах, и все же. Действие и диалоги настолько изобиловали экивоками, настолько смутными были смысл и цель постановки, вызывающей то досаду, то скуку, что никто не мог решить, о чем все-таки пьеса, поняли ли ее, не говоря уж о том, понравилась ли она. Это вообще трагедия или фарс? Столь верное отражение бытия казалось неоспоримым. Каждый вечер при полном зале на сцене разворачивалась пантомима современной жизни. Показы прекратились, когда Блейк Хидли заработал межпозвоночную грыжу; его дублер подавал текст вяло, и чары спектакля рассеялись. Больше его не ставили, не считая той авангардной версии в Буэнос-Айресе, но ее прервали во время первого же антракта (поджог). Ее автор перебрался в Лос-Анджелес и прославился как сценарист телевестернов. Дневной спектакль заканчивался всегда в три часа сорок две минуты пополудни, и сотни растерянных знатоков театра высыпали на Сорок вторую улицу, и без того запруженную народом.

Триста шестой маршрут Саут ферри, курсировавший на линии ИРТ между станциями «Саут-ферри» и «Ван Кортленд-242 улица» протяженностью четырнадцать миль, должен был прибыть на станцию «Пятидесятая улица» в три часа тридцать шесть минут пополудни, но задержался: дежурный сообщил, что по путям на Геральд-сквер кто-то плетется. Расследование выяснило, что на рельсы забрел енот. Такое порой бывает, свернул не туда. Поезд со скрежетом затормозил на «Пятидесятой улице» в три сорок пять, с опозданием на девять минут. Выход со станции на Сорок девятую улицу был удобный и популярный. Поезд собирает разные типы людей, станция освобождает их из плена. Мужчины и женщины выходили из вагонов, толкали турникеты и поднимались по лестнице, чтобы влиться в безумный поток Бродвея.