Он толкнул дверь, и из дома выскочил огромный сенбернар. Лори отступила на шаг. Но пес оказался дружелюбным, как и хозяин, и сразу подошел к сестрам, облизывая и обнюхивая их руки.

– Сестрен, собачка. – Эбби понемногу оживала и теперь взволнованно гладила собаку. – Сестрен, хороший песик.

– Его звать Йо-Йо, – усмехнулся Базз. – Ему почти все на свете по душе.

Лори улыбнулась, но гладить Йо-Йо не стала. Она все еще была немного на взводе, особенно теперь, когда они оказались внутри. Хотя в лесу, вдали от цивилизации, в целом было небезопасно, заходить в дом этого человека казалось куда более рискованным. Лори старалась не думать о том, что старик может связать ее и затащить в подвал, как Эдмунд. К тому же больно было осознавать, что она лицемерка. Мужчина, которого она считала другом, о котором думала постоянно, почти с нежностью, делал с женщинами именно то, чего она так боялась.

В хижине Базза тоже была всего одна комната. Столы, дровяная печь, двуспальная кровать в углу, рядом почти того же размера собачья лежанка. Старый ламповый радиоприемник на подставке для телевизора, возле него – проигрыватель пластинок. Картина в пыльной раме, изображающая уток на пруду. Черно-белая фотография молодой афроамериканки с сияющими глазами и чудесной улыбкой. Рядом – урна. В одном углу – вешалка с поношенной фетровой шляпой на крючке, около вешалки – две удочки для рыбалки. В другом углу на подставке – акустическая гитара. Базз опустил дробовик на пол рядом с удочками, прислонил к стене и спокойно отошел. Лори легко могла схватить ружье. Базза это, похоже, совсем не волновало. Его спокойствие потихоньку передалось и ей, мышцы расслабились. Она помогла Эбби сесть на диван в цветочек. Базз уселся в заляпанное кресло и стал качаться.

– Передохнуть надоть, прежде чем готовить, – сказал он. – Готовка осточертела. Да и на холм взойти уж не так легко, как раньче. – Он посмотрел на Эбби. – Вам, барышня, поди, того труднее.

Эбби легла на спину и сняла руки с костылей. Потянулась за одеялом. Едва она к нему прикоснулась, в воздух взмыла собачья шерсть. Эбби со вздохом повернулась на бок.

– День был долгий, – пояснила Лори.

– Надо думать. Вы изрядно зашли. Автостоянка-то в многих милях отсюда. Разве шо на лодке приплыли.

– Нет. Мы припарковались на опушке леса, где начинается тропа. И шли целый день.

Базз покачал головой.

– И все из-за того, что ваш дружок рассказывал?

Лори пожала плечами.

– Не думала, что это будет настолько сложно.

– Сложно? Поперлись к Речнику и думали, шо будет несложно?

– Не знаю, о чем я думала. – Она снова пожала плечами.

– Знать, вы друга оченно уважаете, коли на такое подписались. Леса-то наши не больно-то дружелюбные.

– Да?

– Ах-ха. Ужо поверьте.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натужной и фальшивой.

– Вы вроде дружелюбный. Йо-Йо тоже.

– Ну, премного благодарен. Но мы – исключение. Леса у нас…

Он умолк. Услышав свое имя, Йо-Йо подошел и сел между ними, огромный и слюнявый. Дождь лил все сильнее, по крыше барабанило. Сочащаяся сквозь нее вода попадала в аккуратно расставленные кастрюли и сковородки.

– Но вы до сих пор здесь живете, – сказала Лори. – Должно же вам здесь хоть что-то нравиться.

Базз откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди.

– Фледдерджоны в Бийце много лет живут. Раньче, правда, на том берегу жили, в халупе не сильно поболе этой. Там я и родился, прямо в хижине. Папаша, вишь, после войны в людях разочаровался. Решил, что жить нам в энтих лесах, ну мы и жили. Я на энтой реке вырос и ни в жисть отседа бы не уехал, кабы не моя Хэтти. – Он указал на урну и фотографию.

– Ваша жена?

– Агась. Моя милая крошка Хэтти. Мы, сталбыть, в городе встретились. Я тада на сталелитейном вкалывал, а она – в закусочной, где наши все столовались. Полюбили друг друга, а она и говорит: всю жизнь, мол, только и мечтаю, что уехать из энтой дыры. Ну, нашел я новую работенку в Кантоне, поженились, ребят нарожали. Когда она померла, а дети разъехались, заела меня тоска. Каждый стул о ней напоминает. Вернулся, значит, домой, в Бийц. Верно, чуяло мое сердце, что так оно и будет. Энта река никого надолго не отпускает. Поверьте.

Базз потянулся к столику рядом с креслом, открыл коробку сигар, но вместо сигары вытащил пакетик жевательного табака Mail Pounch и сунул щепоть за щеку. Он смотрел в окно сквозь пелену дождя и ветви деревьев, будто видел что-то давно ушедшее, но при этом незабываемое. Базз явно любил поговорить, и Лори подумала, что его одиночество ей на руку: может, старик втянется в разговор и она выведает все, что он знает о реке и человеке, связанном с ней.

– Почему вы так говорите? – спросила Лори. – Что никто не покидает реку?

– Потому шо никто и не покидает.

Базз сплюнул в банку из-под пива Pabst без крышки. Рядом с Лори тихо похрапывала Эбби. Ее храп напоминал кошачье мурлыканье. Под глазами у нее темнели круги, лицо осунулось, а кожа казалась призрачно-бледной. Лори погладила сестру по голове, откинула со лба волосы.

– Итак, – обратилась она к Баззу, – вы, похоже, знаете, о ком я говорила.

Базз посмотрел на нее, но ничего не сказал.

– Мне просто нужно увидеть этого Речника, кем бы он ни был, чтобы…

– Шобы кой-чего ему передать, да. Знаю.

Лори замолчала.

– Да. Именно так.

– Ищо б не так, мать вашу. Боже, этот поток нескончаем.

– Какой?

Базз склонился к ней.

– Вы ж не единственные, кто по этой реке рыщет, ища его. И все какую-нибудь мелочь тащат – скажем, жетон для платы за проезд. Речнику всегда чего-нибудь надобно.

– Я не понимаю.

Базз нахмурился, его взгляд застыл.

– Да уж оно и к лучшему. Вам с сестрицей взять бы все, чего ему принесли, да в клятую речку кинуть. Убирайтесь из энтого леса, покуда целы.

По шее у Лори пробежал холодок.

– Что вы имеете в виду?

– А того имею… – Базз потер седую щетину на подбородке, подыскивая слова. – У энтих дебрей своя история, и у старого Речника своя. Мамка, как узнала, что батя здесь решил поселиться, решила, что он в уме повредился. Да только батя с ней и разговаривать не стал – и ни с кем вообсче. Чего-то в крови у него было такое, шо тянуло его на эту реку как магнитом. Вишь, в моем детстве все, кто жил в таких лачугах у реки, стращали друг друга байками о таинственном Речнике. Типа страшилок о привидениях. Уж не знаю, с чего началось, даже смутно не припоминается. Но суть такая. Слыхали историю о блюзмене, шо продал душу дьяволу, шоб играть лучше всех на свете? – Лори кивнула, и Базз продолжил: – Так о Роберте Джонсоне сказывали: якобы продал он свою душу Князю Тьмы. О продаже души много песен написано, много историй. У Речника история наподобие, тока не он заключает сделку с дьяволом, а народ, по реке живущий, заключает сделки с Речником – вот как Роберт Джонсон с Сатаною.

Базз снова сплюнул в банку из-под пива. Его обветренное лицо напоминало труднопроходимый каньон. Морщины были такими глубокими, что в них можно было вложить десятицентовую монету. Начала сгущаться темнота, и старик потянулся к масляному фонарю, стоявшему у ног. Поставил его на стол и зажег. Хижина озарилась мерцающим оранжевым светом, как тыква на Хеллоуин.

– Речнику-то души даром не сдались. Ему надобно, шоб душонка ваша стала такой же пропащей, как у него. Все легко получите, чего хотите, но он каким-то макаром пробудит худшее, шо в вас есть. После встречи с Речником ваше сердце станет черным. Вот чего я усвоил сызмальства. Каждый знал человека, кто с ним сделку заключил, а потом натворил всяких зверств. Не то шо он их обязал, а пушо… как бы сказать, вдохновил, шо ле.

Лори скрестила руки на груди. Не хватало еще суеверий горцев. Она думала, что «Речник» – это просто прозвище. А теперь чувствовала себя как самый настоящий охотник за привидениями.

– А что за зверства они творили? – спросила она.

– Черт возьми… пожары. Грабежи. Убийства. Ходят легенды о мамашах, кои травят своих деток и кидают в реку. Мужики девчушек мелких насильничают и кромсают. Сколько себя помню, такие байки тута ходили. А пушо кровушки много на этой земле пролилось. Земля эта проклята.