Она секунду помедлила, держа палец на экране, но все же отправила дополнение: «Если он сможет нас увидеть, то и мы его увидим». Затем бросила телефон на кровать, встала и, вытащив простое черное платье из шкафа, быстро оделась. После привела волосы и лицо в приемлемое состояние, села в машину и вскоре добралась до территории колледжа, где проходила поминальная церемония. Зал уже был заполнен. Эмма осмотрелась в поисках знакомых лиц. Декорации к грядущей постановке «Двенадцать разгневанных мужчин» [152] наспех накрыли черными полотнами и украсили помещение вазами с лилиями – даром от городского флориста. Перед сценой стояла тренога с большим портретом улыбающейся Сары. Совет директоров обсуждал предложение президента колледжа добавить также фотографию Филиппы после объявления о ее смерти, чтобы не выделять дополнительный выходной студентам для участия в церемонии, однако идею отклонили. Коллегия не хотела получить обвинения в том, что они ценят учебу выше жизни.

Эмма в замешательстве остановилась, не уверенная, что вписывается сюда. Она заметила сидевшего в первых рядах Рори, склонившего голову, а вот отыскать в толпе дружелюбное лицо Кэролин, как надеялась, не сумела. Взгляд на мгновение упал на фигуру Иэна. Но когда тот поднял глаза, Эмма отвернулась. Малкольм Хейнс ссутулился на последней скамье возле профессора Джейкобс и нескольких других знакомых членов факультета. Три-четыре студента с ее курса сидели ближе к сцене: Хейли, Итан. Имена остальных так и не всплыли в памяти. Сердце сжалось от грусти. Если бы Сара училась у Эммы, она забыла бы и ее?

Собравшиеся умолкли, когда ректор поднялась на сцену, высказала несколько неловких слов соболезнования и пригласила местного священника, которого выбрала семья Сары Уэстон. Тот спокойными и обтекаемыми фразами упомянул о смерти девушки, подчеркнуто обходя жестокие обстоятельства преступления. Хотя это совершенно не помогло: аудитория продолжила перешептываться, и в воздухе витало слово «убийство». Когда речи начали произносить друзья Сары, Эмма тихо выскользнула из зала. Ей казалось слишком навязчивым, чуть ли не вуайеристическим оставаться там и наблюдать за их горем. Она ничего не узнает из слов страдающих людей. Если убийца и присутствовал на церемонии, то ничем себя не выдал.

На секунду в памяти всплыл момент, когда их с Иэном взгляды встретились, однако Эмма тут же прогнала мысли об этом, хотя, услышав шаги позади, и подумала, не решил ли он последовать за ней. Она остановилась на парковке, расправила плечи и обернулась, уже заготовив отповедь.

Однако увидела перед собой вовсе не Иэна.

Темные волосы Итана падали ему на глаза, которые покраснели и пылали от ярости.

– Зачем вы сюда явились? – Его голос звучал глухо от горя, а руки тряслись, когда он ткнул в профессора пальцем. – Вам не следовало приходить.

– Итан… – Эмма попятилась в замешательстве.

– Для вас все это игра? Или сюжет очередного дурацкого романа?

– Конечно, нет, – покачала она головой, стараясь осмыслить, что происходит. – Я…

– Она не героиня гребаной книги! – выкрикнул студент, наступая.

– Я не понимаю. – Эмма инстинктивно выставила перед собой ладони. – Ты о ком? О Саре?

– Нет! О Филиппе! Которую нашли возле пруда. Она была… – Голос Итана сорвался. – Она была моей девушкой. Веселой, умной и… Вы не имеете права говорить о ней, будто о кусочке головоломки. – Он провел ладонью по лицу. – Я слышал вас вчера. В кафе. Вы обсуждали вторую жертву и мертвую девушку. Ее звали Филиппа. И я любил ее.

– Мне очень жаль…

– Не смейте. Даже не пытайтесь извиняться.

Еще один парень, который всегда тенью следовал за Итаном, схватил его за плечи.

– Забудь, чувак. Идем домой.

Но тот вырвался и крикнул:

– Она не какая-то бессмысленная метафора. Вы учите нас по книгам о смерти, заставляете их анализировать, относиться как к головоломкам, высмеивать глупую романтику и мелодраматизм гибели. Но… Филиппа была… Я… – Итан согнулся пополам и тихо застонал.

Эмма не сумела подобрать слов в ответ.

– Извините, профессор, – негромко пробормотал его приятель, затем обхватил рыдающего друга за плечи и повел прочь.

Она медленно побрела по парковке, опустив голову, а когда скользнула в машину на водительское место, то включила зажигание, однако оставила ключ просто висеть, не зная, куда поехать. Поэтому просто сидела и наблюдала, как капли дождя скатываются по лобовому стеклу, размышляя над словами Итана и коря себя. Он был прав. Они занимались именно тем, насчет чего предостерегали Иэн и Кэролин. А прошлым вечером даже с удовольствием – обсуждая убийства, словно загадку – словно игру. Эмма могла говорить себе, что наслаждалась не процессом, а компанией и чувством общности, но на самом деле просто поддалась искушению ответить на брошенный вызов.

Она по-прежнему сидела в машине, когда двери зала распахнулись и под дождь повалила толпа народа. Они жались друг к другу и прятались под раскрытыми зонтами. Одним из последних наружу вышел Иэн, напряженный и суровый. Он поднял воротник куртки и зашагал прочь.

Когда парковка опустела, Эмма осторожно выехала на улицу. Мысли разбегались, поэтому приходилось заставлять себя следить за каждым знаком и поворотом. По опыту она знала, что если позволить себе расслабиться, то можно автоматически отправиться по привычному маршруту, не замечая ничего вокруг и не видя дороги. Возле дома Эмма выпустила из рук руль, чувствуя, как сводит напряженные мышцы, и поплелась к крыльцу. Она добралась до гостиной и опустилась на пол перед книжными полками. Хотелось плакать – по Саре и Филиппе, по себе самой – подобно горюющему Итану, который содрогался от болезненных рыданий. Но защитные барьеры, возведенные за много лет, не позволяли эмоциям вырваться. В детстве Эмма заливалась слезами всякий раз, когда злилась, когда не могла объяснить свои мысли, когда чувствовала себя непонятой. И это показывало ее слабость перед теми, кто был причиной боли. Это означало, что ей не удалось внятно донести идею, не удалось приспособиться, не удалось удержать маску на месте. Это символизировало провал. Поэтому сейчас оставалось лишь сидеть, впуская в себя темные мысли, пока те не заглушили все. Затем Эмма доползла до кровати, укуталась в тяжелое одеяло и уснула.

Проснулась она несколько часов спустя с гудящей головой и в мятой одежде, которую не сняла, и с трудом сумела разлепить ресницы. Ключи, сумочка и куртка валялись на полу рядом с дверью. Сброшенная обувь осталась где-то в коридоре. В окно вовсю светило дневное солнце. Эмма встала, стянула с себя черное платье и чулки, зашвырнула их подальше, завернулась в халат и босиком пошлепала на кухню. Желудок неприятно сжался от одной мысли о еде, поэтому она просто поставила чайник и потянулась к заварке. Затем подняла лежавший на столе телефон и поморщилась при виде времени – было почти пять вечера. На экране высветилось несколько пропущенных звонков от Кэролин и Найалла. После возвращения домой Эмма отключила оповещения, нуждаясь в покое. Несколько секунд она смотрела на гаджет, после чего смахнула укоряющие уведомления и, оставив его в беззвучном режиме, направилась в ванную. Повернула кран, чтобы набрать воду, щедро насыпала морской соли и поплелась обратно в спальню в ожидании, когда ванна наполнится. Достала старую толстовку с логотипом своей альма-матер и легинсы.

Затем пошла к двери, где бросила вещи после возвращения с поминальной службы, подняла ключи и положила их в миску, которую специально отвела для этой цели, после того как потеряла связку пару раз. Подхватила сумку с курткой и только тогда увидела на полу прямо возле порога простой конверт. Сунула вещи под мышку и наклонилась за ним. Он оказался запечатанным, но без адреса или имени. Эмма не заметила его, когда вернулась домой, а значит, не могла уронить, когда принесла вчера вытащенные из почтового ящика письма. Она размышляла над загадкой по пути на кухню, но вскоре с раздражением поняла, что вообще не помнит, забирала ли корреспонденцию.