Эмма мерила шагами помещение и тут же обернулась на звук, после чего без всяких вступлений поинтересовалась:

– Ты получил мое сообщение?

– Что? – От растерянности Иэн остановился.

– Я знаю, ты считаешь меня неловким книжным червем, неспособным помочь и без какого-либо опыта в реальной жизни… – Эмма вызывающе вздернула подбородок.

Обвинение произвело эффект резкого толчка под дых, и Иэн тут же утратил свой профессионализм, уступив настоятельному желанию переубедить ее.

– Я совсем не это…

– Не важно. Я пришла не для… – она неопределенно обвела рукой пространство между ними, – выяснения отношений. А в качестве жителя города, располагающего информацией по делу. Так ты меня выслушаешь? Или мне нужно позвонить на «горячую линию» в надежде, что сообщение достигнет ушей кого-то, кто заинтересован в раскрытии преступления?

Речь Эммы – явно отрепетированная – произвела головокружительное впечатление, словно Иэн только что сошел с карусели. Он утратил контроль над допросом еще до того, как успел заговорить. Пришлось напомнить себе: «Просто информатор». Однако слова показались фальшивыми даже самому детективу.

– Зачем? – наконец спросил он. – Вчера вечером ты видела фотографии. И понимаешь, на что способен убийца. Так почему хочешь иметь дело… – он едва успел проглотить фразу «со мной», продолжив: – …с преступлением? Это не одна из развлекательных детективных историй, Эмма. А зловещее, неприятное расследование, которое разъедает душу, заставляя отгораживаться от мира или сходить с ума. Зачем тебе добровольно влезать в это дело?

– Ну ты же им занимаешься, – тихо отозвалась Эмма.

– Пожалуйста…

– Я уже вовлечена, Иэн. – Она глубоко вздохнула, с явным усилием подбирая слова. – Мой мозг… Мой стиль мышления отличается от других людей. Иногда… Сознание просто цепляется за какие-то детали: фразы, образы, нелогичности. И теперь оно сосредоточилось на решении загадки о той мертвой девушке. Я уже не смогу выкинуть ее из головы, даже если захочу. Мозг будет прокручивать одни и те же картинки, пока не расшифрует заложенное в фотографиях послание. Даже если бы я пожелала обратного. Чего я вовсе не желаю, если говорить начистоту. Потому что мне интересно решить эту задачу. Я знаю, что могу это сделать.

Иэн видел, что Эмма ждет его ответа, но слишком отвлекся, пытаясь прочитать подтекст по невербальным сигналам: сведенным бровям, движениям рук, изгибам губ, частоте дыхания, которое ускорилось, чтобы угнаться за потоком ее мыслей. Все выдавало желание быть услышанной, вызвать уважение. Но если с Эммой что-то случится… Иэн усилием воли заставил себя не думать об этом. Зоя была лишь едва знакомой ему девушкой, хотя ее смерть до сих пор преследовала его.

Он напомнил себе о плане: выслушать, отправить домой. Ради блага самой же Эммы.

– Ладно. Итак, цветы Офелии. – Иэн указал ей на кресло.

Она выдохнула с облегчением, но не села.

– Я разговаривала со студентом…

– О расследовании? – перебил собеседницу детектив.

– Нет, конечно, – возразила она. – Мы обсуждали Шекспира, который является одной из тем моих лекций, и студент упомянул сцену смерти Офелии, натолкнув меня на мысль. На фотографиях цветы свисают с дерева. Они сплетены в петлю, а не в венок, как следовало бы по пьесе…

– Верно, – согласился Иэн, отчаянно желая, чтобы Эмма поменьше думала о преступлении.

Но она только слегка кивнула и с жаром продолжила:

– Вот в чем дело: одна из интерпретаций текста – отрывка в пьесе – склоняется к тому, что рассказ королевы о смерти Офелии как о случайной трагедии – неправда. Также вызывает сомнение и версия о самоубийстве. Я думаю, этот… преступник… пытается сообщить, что Офелия, а следовательно, и его жертва сами виноваты в собственной гибели.

Иэн не помнил деталей пьесы, но хорошо разбирался в жестокостях. Попытка переложить ответственность с себя на пострадавшую прекрасно вписывалась в рамки логики многих убийц. Пресловутое «она сама напросилась». Инстинкты подсказывали, что Эмма рассуждает в верном направлении. Но он лишь пожал плечами и прокомментировал:

– Прости, я не улавливаю связи.

Она нахмурилась, неясно, в ответ ли на реакцию Иэна либо же на собственные мысли.

– Полагаю, убийца пытается сообщить вам, что ваше – вернее, наше – отношение к жертве неправильное. Что мы должны поставить под вопрос повествование о ее жизни и смерти. Вот только… – Эмма умоляюще подняла руки ладонями вверх, – любой текст следует изучать комплексно. Каждая деталь – слово или символ – связана с общими темами произведения. Это значит, что петля – лишь часть послания, которое хочет донести преступник.

– И оно заключается… – уточнил Иэн бесстрастно, не желая поощрять ее.

– Я пока не догадалась, – с нескрываемым раздражением ответила Эмма. – Именно поэтому и явилась сюда. Приходится работать только с кусочком головоломки. Это напоминает чтение книги с вырванными страницами.

Иэн подумал о месте преступления и принялся размышлять, подсмотрела она эту деталь на фотографиях или же случайно оказалась настолько близка к пониманию намерений убийцы.

– Эмма, я не могу показать тебе снимки жертвы.

– Я их уже видела, – запротестовала она.

– Хотя и не должна бы. Мне не следовало оставлять их на столе. И я не собираюсь усугублять свою ошибку, показав их тебе – еще раз.

– Ладно, – спустя мгновение сдалась Эмма. – Но хотя бы просто ответь на вопрос. – Она вытащила толстую книгу из пакета на столе и открыла на заложенной станице. – На рисунке было изображено это дерево?

Иэн опустил глаза и увидел те самые широкие листья и толстый ствол, которые служили фоном для тела Сары Уэстон.

– Я хорошо умею запоминать детали, – прокомментировала Эмма, заметив вопросительный взгляд собеседника, когда он поднял голову.

– Очевидно.

– Это инжир, – сообщила она, снова протягивая ему книгу. – Его листья раньше считали символом утраченной невинности или отказа от морали. Шекспир часто использует в своих текстах растения или другие детали, чтобы передать дополнительный смысл. Помнишь, в музее я рассказывала тебе… – Эмма осеклась и поморщилась. – Вместо плакучей ивы, означающей горе, преступник изобразил инжир. Это послание для нас. – Иэн понял, что она права, что ей удалось выяснить то, чего никогда бы не заметил он. Она наблюдала за ним с такой же настороженностью, что и он за ней. – Итак, что думаешь?

– Ладно, – ответил он с нескрываемым сомнением в голосе, но надеясь, что это будет трактовано иначе. – Допустим, ты права.

Эмма наконец села в предложенное кресло, позволив Иэну последовать ее примеру.

– Получается, цветы на фотографиях именно такие, как в сцене смерти Офелии, так? Это значит, что нарисовавший роспись хорошо помнил текст, раз воспроизвел детали верно.

– Положусь в этом на твое мнение, – прокомментировал Иэн, размышляя о дюжинах картин, которые просмотрел за утро.

– Тогда на рисунке нужно было изобразить другое дерево, если следовать тексту.

– «Есть ива над потоком, что склоняет седые листья к зеркалу волны», – процитировал он фразу с вырванной страницы, которая находилась во рту мертвой девушки. Заметив удивленный взгляд Эммы, Иэн неохотно пояснил: – На месте преступления обнаружили… послание. Я озвучил его.

– Значит, другое дерево действительно нарисовано не по ошибке! – с победным видом воскликнула она. – И послание оставлено, чтобы вы это понимали.

– И как это поможет нам поймать убийцу? – не желая ее поощрять, покачал головой Иэн.

– Подумай еще раз: смерть Офелии на самом деле говорила не о ней, а о ее возлюбленном, ее брате и отце. Она лишь служила зеркалом, в котором отражались окружающие. А также точка зрения Шекспира на женщин и их существование. Каждый художник, рисуя картину, демонстрирует собственные убеждения и восприятие реальности – показывает в искусстве самого себя. Понимаешь?

– Значит, ты думаешь, – скептически протянул Иэн, – что разгадка этой головоломки может привести нас к убийце?