Мой рот наполнился наждачной бумагой.

– Я без него не уйду.

– День рождения Джессики, ей исполнилось пять лет. Праздновали в больнице, рядом с ее матерью. Она едва могла поднять голову с подушки, из рук и носа торчали трубки, но все равно улыбалась нам. Джессика поцеловала ее в щеку и сказала, что мама скоро станет ангелом.

– Послушай, ему нужна помощь.

– Сказала, чтобы мама возвращалась, стала ее ангелом-хранителем и превратила тыкву в карету, а мышей – в лошадей.

– Уильям, ему нужен врач.

Раскольник поднял пистолет:

– Когда ей было шесть, она попросила еще один кусок торта на свадьбе, а когда ее мачеха спросила, зачем ей это нужно, она ответила, что ее мамочка очень любила пирожные и что в следующий раз, когда мы будем навещать ее на кладбище, мы этот кусок ей оставим там.

Я повернулся к нему спиной и стал оглядывать землю вокруг машины. Где, черт возьми, пистолет миссис Керриган?

В глаза лезли пучки травы, заполненные дождевой водой ямы в асфальте и темнота.

– Когда Джессике было семь, умер ее кролик. Она плакала целую неделю, потому что кролики не могут попасть в рай, ведь у них нет души. Успокоилась, когда я сказал, что зато они и в ад не попадут.

Где этот чертов пистолет?

– Она выросла. Стала непокорной. Отвернулась от Господа. Но она все еще моя маленькая девочка.

Как будто у меня есть лишние три сотни, чтобы купить новый пистолет.

– Вот что будет дальше. Я буду держать твоего друга у себя до тех пор, пока ты ее не найдешь. И за каждый упущенный день я буду посылать тебе понемногу от него. И если… – Голос Раскольника на мгновение охрип. – Если она умрет…

– Можно догадаюсь: «Обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб»?

И куда, черт возьми, делся этот гребаный пистолет?

Раскольник наклонился, поднял что-то с земли у своих ног.

– Ты не это ищешь? – Пистолет миссис Керриган. Раскольник вытащил обойму, бросил на землю, пистолет швырнул в другую сторону. Он стукнулся о мокрый асфальт в полуметре от меня.

– Ты ее убил?

– Око за око. Найди мою дочь.

Сел за руль внедорожника. Взревел мотор. Потом BMW сдал назад, развернулся и выехал в распахнутые ворота.

Дождь сочился сквозь куртку, лепил брюки к ногам, каплями стекал с лица.

Свет задних фонарей растворился в ночи.

Ублюдок.

Больше ничего не осталось, кроме огней уже закрытого «кэш энд кэрри».

Не стой без дела. Приберись и сматывайся, пока кто-нибудь не набрал 999 – сообщить, что слышал выстрелы.

Натянул пару перчаток из набора. Взял пистолет. Проковылял к тому месту, где стоял Раскольник, поднял обойму. Осталось четыре патрона.

Вставил обойму в рукоятку, бросил пистолет в пакет для улик. Так, на всякий случай. Ни за что на свете я бы не оставил свои отпечатки на оружии, из которого убили человека.

Открыл багажник «ягуара», вытащил пару мешков для мусора, натянул на голову и плечи Пола Мэнсона, чтобы прикрыть ту кашу, в которую превратился его затылок. Подтащил к машине, сунул в багажник. Встал, уставившись на труп, все еще перетянутый упаковочной лентой.

Убили просто потому, что хвастался своей семьей на благотворительном ужине.

– Знаю, что это не поможет, но все равно прости меня.

Хлопнул крышкой багажника.

Таблетки сухого горючего воняли парафином. Я разламывал их и бросал на самые сухие куски дерева, которые только смог найти, – палочки и веточки, под ними газета, а сверху ветки побольше. Устроился в канаве за старой каменной стеной, в самой глубине Монкюир Вуд. Наверное, в далеком прошлом здесь была ферма, задушенная впоследствии ветвями буков и сосен. А сейчас – несколько рядов камней, протянувшихся сквозь заросли мертвой крапивы и скорбной ежевики. Место укромное и заброшенное.

Только дождь и темень составляли мне компанию.

Кажется, после смерти Пол Мэнсон здорово потяжелел. Кто бы мог подумать, что четыре маленькие пули так много весят? Я подтащил его и бросил на костер.

Верхняя часть туловища все еще была завернута в мешки для мусора. То, что осталось от головы, прижималось изнутри к черной пластиковой пленке, образуя на ней выпуклость.

По крайней мере, лица не было видно.

Я встал. Потер поясницу.

Взял пятилитровую канистру с метиловым спиртом:

– Я уже попросил у тебя прощения… – Вылил половину на него, подождал, пока жидкость впитается в тело и в землю под ним. Швырнул пару зажженных спичек. Отступил назад и стал смотреть, как разгорается огонь.

Ветки хлопали и трещали, завитки дыма присоединились к синему мерцанию горящего спирта. Потом загорелось сухое горючее, и к синим языкам пламени добавились золотые.

Дерева, конечно, недостаточно, чтобы кремировать тело, но дело не в этом. Нужно, чтобы пламя горело долго и температура была достаточно высокой, чтобы уничтожить улики и ДНК, которые оставили мы с Элис.

Спустя полчаса я забросал все землей и похромал к стоянке машин рядом с дорогой.

На одной стороне дороги стоял «ягуар», на другой – «сузуки» Элис.

Вылил оставшиеся два с половиной литра из канистры на внутреннюю обивку «ягуара», от метилового спирта защипало глаза и во рту запершило. Бросил на заднее сиденье лопату вместе с брезентом, опустил окна и закрыл двери.

На дне коробки осталась последняя таблетка сухого горючего. Бросил на нее зажженную спичку, стал ждать, когда разгорится…

За спиной голос:

– Эш?

Повернулся.

Элис стояла рядом с машиной на подгибающихся ногах, держась рукой за крышу «сузуки».

– Ты очнулась.

Она моргнула, посмотрела на «ягуар»:

– Что…

– Все о’кей, садись в машину. Я приду через минуту. – Из коробки, которую я держал в руке, потянулся дымок. Швырнул ее в водительское окно, спирт вспыхнул с громким хлопком. Сгустки огня вырвались из открытых окон, ввинчиваясь в дождливую ночь.

Огонь на какое-то мгновение высветил стоянку, потом стал затухать, и все снова погрузилось в темноту.

Стянул с рук перчатки и бросил их в огонь вместе с коробкой от сухого горючего. Вспомнил: «Я счет потерял тем случаям, когда мы приезжали на вызов и находили тупого ублюдка, угнавшего машину, лежащим на противоположной стороне дороги с ожогами второй степени и рожей, изрезанной осколками стекла. Окна-то они не опускают, и эта хрень взрывается, как большая бомба».

Вздор, конечно, но на всякий случай я вынул сим-карту, которой пользовался, чтобы позвонить Мэнсону, из моего телефона и тоже бросил внутрь горевшего «ягуара». Вставил другую.

Не осталось ничего, что могло бы вывести на нас.

В свете объятой пламенем машины лицо Элис покрывалось рябью и расплывалось. На макушке у нее вздулась громадная шишка, верх шишки был рассечен и сочился кровью.

– Где Пол Мэнсон?

О’кей.

Потребовалось немного времени, но я все-таки смог выдавить улыбку:

– Договорился, что его включат в программу защиты свидетелей. Будет свидетелем обвинения на суде.

Ее рот искривился.

– Не ври мне!

– Я не вру. Он…

– Эш, я видела, как ты нес его в лес. Ведь он мог дать показания!

Блестяще. Именно этого мне не хватало, чтобы завершить этот чудный денек.

– Это все из-за миссис Керриган, она…

– Ты сказал, что никто не умрет, я тебе поверила.

– Я сделал все что мог, понятно? – Махнул рукой в сторону горевшей машины. – Он лежал там на земле, а она в него выстрелила. Четыре раза. И ухмылялась при этом. – Приговорила к смерти, потому что он надоедал ей за ужином. – Я ничего не смог сделать. – Сгорбился. – Прости. Это моя вина, только моя.

Элис прислонилась к дереву, закрыла руками глаза:

– О господи…

Я откашлялся. Отвернулся, чтобы она не видела моего лица.

– Правило номер четыре: он был бухгалтером мафии. Как только он начал красть у Энди Инглиса, он стал покойником. Никто больше в этом не виноват, только он сам. Он и люди, на которых он работал.