Внизу я резко остановилась у кухонного окна и увидела, что пруд осушили и засыпали землей. Тишина пробирала меня до костей и грызла изнутри, так что я села за пианино и долго-долго играла, пока не услышала папины шаги в коридоре.
Я во весь опор понеслась к нему и схватила его за талию, прижавшись головой к туловищу и пытаясь услышать сердце. Сначала он держал руки перед собой, как будто не хотел ко мне прикасаться, но я его не отпускала и в какой-то момент почувствовала, как его огромная теплая рука легла мне на затылок, а вторая – медленно приобняла за плечи. Отец поднял мое лицо и заглянул в глаза.
– Нам нужно начать все сначала – мне и тебе. Только мы друг у друга и остались.
После этого проще было не говорить про Диану, хотя она и улыбалась нам из рамки с фотографией на каминной полке.
В дом наняли новую преподавательницу, и папа выбрал предметы, которые я должна была изучить: латынь, музыку, изобразительное искусство, литературу, вышивание и тому подобное. Я очень упорно трудилась и преуспевала во всем. Папа сказал, что мне нужно обратить внимание на осанку, и выписал из Франции крошечную женщину – педагога по балету. Места у нас было предостаточно, так что станок установили прямо на втором этаже, и там, в новоиспеченном танцевальном зале, я делала жете и плие и ходила на пуантах, пока у меня не начинали кровоточить пальцы. Я полюбила мадам Гиллем. Она относилась ко мне как к собственному ребенку, хотя никогда не упоминала, есть ли у нее дети. Она взяла меня под крыло и все объяснила, когда мое тело начало меняться. Она говорила, что мне нужно общаться с ровесницами, но мне этого не хотелось. Мадам Гиллем сказала папе, что я лучшая ученица из всех, с кем она занималась. Когда мне исполнилось шестнадцать, она предложила мне поступить в балетную школу «Сэдлерс» в Лондоне. Но мысль о том, что меня снова отошлют из дома, вселяла в меня страх и ужас. Папе это показалось хорошей идеей, но к тому времени я уже заметила, как он иногда поглядывает на мадам Гиллем, и мне это не нравилось. Однажды я видела, как он помог ей надеть пальто и удержал ее руку в своей, как раньше делал с мамой. Она улыбнулась ему. Она планировала убрать меня с дороги? Я уже усвоила, что верить нельзя никому. Я прекратила есть, пока идея с балетной школой не была отброшена, а мадам Гиллем – уволена. Но я продолжила заниматься, чтобы оставаться гибкой и подтянутой. За станком наверху была зеркальная стена, и мне нравилось представлять, что девушка в отражении – Диана и мы с ней теперь близнецы и танцуем в дуэте.
Много лет спустя, когда я познакомилась с Эндрю и он спросил о девочке, которая сидела рядом со мной на старой фотографии, папа рассказал ему, что моя сестра Диана трагически утонула, когда мы были детьми, и резко сменил тему. Когда мы с Эндрю стали более близки, он подробнее расспросил меня о происшествии, и я соврала, что все произошло на пляже. Он крепко прижал меня к себе, сочувствуя моей утрате.
Я забеременела Лоуренсом через три года после свадьбы. Мы с Эндрю были ужасно счастливы, что мне наконец удалось зачать, а когда я сообщила новости папе, он открыл бутылку винтажного вина, чтобы это отметить.
– Давно пора! – сказал он.
Я не совсем понимала, чего ожидать, ведь у меня не было ни сестры, ни матери, которые могли бы дать совет. Моя невестка Рози, королева плодовитости, обрушилась на меня с советами, книгами, буклетами, мазями и настоями, но я предпочитала во всем разбираться сама. Беременность была тяжелой и утомительной, а роды – просто чудовищными, но, когда акушерка положила моего новорожденного ребенка мне на грудь, я впервые со смерти Дианы почувствовала полноту жизни. То, что Лоуренс родился под Рождество, было знаком судьбы. Мой самый драгоценный подарок. Я обожала своего маленького мальчика. Он был моим. Эндрю предоставил нас самим себе на первые несколько месяцев, но когда Лоуренсу исполнилось десять месяцев и Эндрю сказал, что пора переместить его кроватку в соседнюю спальню, которую уже переоборудовали в детскую, я разрыдалась. «Нам нужно вернуть свою комнату». Папа согласился с Эндрю, и на этом обсуждение закончилось.
Летом я выкатывала коляску с Лоуренсом на улицу. Когда у него резались зубки, его это успокаивало. На воздухе он сразу переставал плакать. Я лежала на коврике на лужайке рядом с коляской и слушала его гуканье, думая, что просто не заслужила такого счастья.
Когда Лоуренсу был почти год, умер папа – в тот же год, что и Джон Ф. Кеннеди. Он много месяцев болел раком, но его смерть шокировала меня не меньше смерти американского президента. Разумеется, Эндрю меня утешал, но я потеряла и маму, и Диану, и отца и теперь льнула к сыну, последней моей кровинке.
Я хотела оставить Лоуренса на домашнем обучении, но Эндрю снова настоял на своем. Он заявил, что нашему сыну нужна социализация. Я держала его дома столько, сколько могла, и когда Лоуренс все-таки пошел в школу, он был одним из самых взрослых мальчиков в классе. В первую неделю я все дни проводила перед школой, пытаясь высмотреть его в окнах кабинетов. Другие матери пробовали втягивать меня в разговоры после того, как звенел звонок, но мне не хотелось общаться ни с кем, кроме моего херувимчика. Я подхватывала его на руки и несла всю дорогу до дома.
Постепенно Лоуренс стал чаще говорить о других детях и своих учителях, и я почувствовала первые уколы ревности. Он становился независимым мальчиком, и с возрастом я стала к этому привыкать, но та глубокая связь, которая была между нами, начала истончаться. Вскоре после седьмого дня рождения Лоуренс отказался садиться ко мне на колени, с поощрения Эндрю. «Ты слишком привязана к мальчику. Дай ему продохнуть». Мы пробовали завести еще одного ребенка. Я сказала Эндрю, что хочу пятерых. На пятерых он не согласился, но решил, что пара братьев или сестричек будут для Лоуренса не лишними. Мы пытались, но ничего не получалось, не получалось – и снова не получилось. Лоуренсу суждено было остаться моим единственным ребенком.
Спустя сорок лет после смерти Дианы я эхом повторила сыну слова отца: «Нам нужно начать все сначала – мне и тебе. Только мы друг у друга и остались». Бедному мальчику столько пришлось преодолеть, но он справился, проявив невероятные рассудительность и благоразумие. И все это он сделал ради меня.
Первые несколько месяцев после возвращения из заточения, связанного со смертью Эндрю, прошли странно. Я полностью отдала бразды правления Лоуренсу. Прошло немало времени, прежде чем я осознала, что у нас нет денег. Лоуренс ходил на встречи с банковскими управляющими и юристами. Я на это была не способна. Новости оказались прискорбные. В какой-то момент Эндрю заложил Авалон, чтобы инвестировать деньги по совету Падди Кери. Хотя благодаря смерти Эндрю залог был погашен, оставалось у нас совсем немного. Кери говорил Эндрю, что инвестировал его деньги в какой-то золотоносный фонд, но на самом деле просто закачивал их в свои сторонние проекты в тщетной надежде, что хоть один выстрелит и закроет его потери. Поскольку Эндрю пробыл судьей всего три года, его государственная пенсия оказалась небольшой, а та часть, на которую я имела право как вдова, – еще меньше. Выплаты Эндрю в частные пенсионные и страховые фонды, которые он делал в течение двадцати лет, тоже увел Падди Кери. Официальное утверждение завещания Эндрю задерживалось, потому что в момент смерти он преследовал его по суду. Юрист сказал Лоуренсу, что судиться с Падди Кери – пустая затея. Пытался убедить отступиться. Кери самого нагрели на украденные деньги, и, по слухам, он влачил жалкое существование где-то на западном побережье Америки.
В то время я никак не могла переварить всю эту информацию. Дозировки медикаментов оставались достаточно высокими. Я сказала Лоуренсу, что нам придется попросить денег у матери Эндрю, Элеанор. Она должна была нас поддержать. Но когда Лоуренс обратился к ней, она была поражена: оказалось, что Эндрю сам ее поддерживал последние несколько лет. Он уговорил Элеанор продать ее двухэтажный четырехкомнатный кирпичный особняк на Меррион-роуд и купить коттедж в Киллини. Эндрю заверял ее, что очень выгодно вложит ее деньги. А мне он тогда сказал, что его мать слишком стара, чтобы управляться с таким большим домом, и я про себя решила, что после смерти Элеанор все наши материальные проблемы будут решены, ведь она будет сидеть на огромной куче наличных. В самом начале наших финансовых затруднений я давила на Эндрю, чтобы он попросил Элеанор одолжить нам денег. Я думала, он упирается из гордости. На самом деле он знал, что, кроме коттеджа, у нее ничего нет, потому что сам все потерял. Все, что было у Элеанор теперь, – это пенсия. Финн и Рози послали нам несколько чеков, но напомнили (как будто это можно забыть), что у них самих восемь ртов, а нам нужно найти способ содержать себя самостоятельно. Они вместе с Элеанор выдвинули предложение, чтобы она продала свой коттедж и переехала жить к нам. У нас было шесть спален, так что сослаться на недостаток места мы не могли, но я сразу дала понять, что не поддерживаю эту идею. Элеанор восприняла это как личную обиду. Финн посоветовал Лоуренсу немедленно продать Авалон, чтобы списать все долги, но мы никак не могли этого сделать. Во-первых, это был единственный дом, который я когда-либо знала; во-вторых, слишком велик был риск, что новые владельцы обнаружат захоронение под кухонным окном.
