Я попытался выстроить логику ее поступков. Эмбер включила мне голос Патрика в последнюю ночь съемок «Человека из леса», потом вытащила меня из ванны и ничего не предпринимала почти год. До круглого стола, когда «мерабелла» впервые подала голос, намекнув на скандал с участием Джонатана, которого я только что во всеуслышание превозносил. А потом, после церемонии BAFTA, снова – когда рассказала всем, что мы изменили сценарий, чтобы усилить сходство со смертью ее брата, и еще раз призвала его призрак, его голос: «Как ты мог?» – который я услышал сквозь сон. Услышал или выдумал? Я вспомнил примятое покрывало, ощущение, что кто-то был в номере за секунды до моего пробуждения. Выходит, она включила запись, пока я спал? Но что она задумала? Теперь у нее есть признание. Что она намерена с ним делать? Чего добивается?

Стюардесса понесла кому-то из пассажиров виски, и я подумал, не попросить ли семь-восемь бутылочек водки, которые можно спрятать в карман, но сдержался. Что бы ни ждало меня в аэропорту Лос-Анджелеса, пусть даже новости о том, что моя карьера разрушена, упиться до чертиков – не выход. Вместо этого я включил телевизор в спинке переднего кресла. Кино, мое спасение. Я полистал каталог, добрался до раздела с классикой и нашел его – Брандо. «Мятеж на „Баунти“». Меня всегда завораживало его преображение из упрямого и агрессивного героя «Трамвая „Желание“» в щеголеватого британского лейтенанта, но теперь все, что он делал, казалось наигранным и нелепым. Я начал ненавидеть его за те убеждения, что он мне привил, за пример, который он подал. Когда я уже собирался выключить кино, подошла стюардесса с двумя белыми таблетками на серебряном подносе. Несс к тому времени уже вернулась и засела за ноутбук; она оглянулась со своего места и кивнула: таблетки были от нее. Я проглотил их не запивая и заснул с мыслями о разгневанных эгоистах в треуголках.

За время полета ничего не изменилось; новостей не было, хотя мне все равно чудилось, что, несмотря на затишье, в залах аэропорта, как на главной улице какого-нибудь вестерна, разлита угроза.

– Не хотела говорить, пока мы не прилетели, на случай если это дерьмище все-таки нашло путь к вентилятору, но, устраиваясь в агентство, Эмбер подписывала жесткий договор о неразглашении, не оставляющий ни единой лазейки. Стандартная практика. И если она свяжется с журналистами, выложит что-нибудь в сеть, обнародует сведения, которые можно расценить как конфиденциальные, – скажем, запись разговора с моим клиентом, – этой засранке крышка. В плане денег, репутации – короче, во всех отношениях. Делайла предупредила всех редакторов на Восточном и Западном побережье, что нам угрожает обиженная сотрудница, упомянула договор о неразглашении, судебное разбирательство и все такое. В Великобритании наша команда сможет добиться судебного запрета, стоит кому-то заявить, что он что-то знает. Я отправила Эмбер, или как там ее, коротенькое и в целом вежливое письмо, в котором все это ей напоминаю.

Она медленно вздохнула и выдохнула с почти довольным видом.

– Может быть, ей все равно, – сказал я.

– Позволь с тобой не согласиться.

– У нее умер брат. И, по ее мнению, в этом виноваты я и Джонатан. А история Райи и роль Джонатана лишний раз убеждает ее в собственной правоте.

– Мы просто ушли, – сказала она. – Если даже предположить, что Эмбер с ее-то мозгами решит вести себя как идиотка и до конца жизни таскаться по судам за разглашение конфиденциальной информации, мы скажем, что ты был очень молод. Студент театрального, нервная система расшатана мелодрамой, кофеином и дешевым джином. Мы были напуганы, даже Джонатан – ну, Джонатан, может, и нет, но так безопаснее. С моральной точки зрения сомнительно, спору нет, но мы всего лишь ушли.

Я вздохнул. Она все еще не знала правды, той голой правды, которую я выложил Эмбер. Но время шло, за окном мелькали пальмы, калифорнийское солнце пыталось пробиться через тонированное стекло, а я все никак не мог подобрать слова.

До вручения «Оскаров» оставалось десять дней, и, хотя, по мнению Ванессы, насчет Эмбер можно было не беспокоиться, я каждую минуту ждал разоблачения. Ходил как во сне в тумане джетлага, окруженный вспышками и людьми с микрофонами, спрашивающими, что я надену на церемонию. Улыбался, пожимал руки, скромно принимал восторги по поводу моего таланта, ремесла, мастерства, а в голове все время, как хомяк в колесе, крутились мысли о том, что Эмбер собирается рассказать миру. Куда бы я ни взглянул, в любой толпе, в любой массовке на съемках, в потоке пешеходов за окном автомобиля, я видел обращенное ко мне лицо Эмбер. Слегка опущенные уголки губ, которых я не замечал до встречи с Киллианом, зеленые глаза, хотя в моем воображении они превратились в сверкающие недобрым блеском изумрудные глаза Патрика. Но всякий раз это оказывалась игра воображения. Несс не оставляла попыток связаться с Эмбер, но та как сквозь землю провалилась. От Эмбер, Айфе и «мерабеллы» остался лишь призрак. Я знал, что это не конец. Что призраки, у которых остались незавершенные дела, возвращаются.

Но церемония неумолимо приближалась, и я до того вжился в роль благодарного ветерана индустрии, которого таскают со встречи на встречу, со званого обеда на съемки, что в круговерти бутилированной воды, фруктовых нарезок и террариумов с овощными салатами ощущение зависшего над головой меча ослабло, а ревущее пламя давней мечты об «Оскаре» вспыхнуло с новой силой. «Оскар». Олимп, Вальхалла, неоспоримый символ величия. Я был фаворитом. Все заинтересованные лица были мною довольны. Ванесса ежеминутно трогала меня за локоть.

В день церемонии в нашем комплексе апартаментов было не протолкнуться от посетителей. Какая-то женщина в медицинском халате проторчала в холле два часа, прежде чем я сообразил, что она стоит там на случай, если мне понадобится массаж. Я отправил ее восвояси с парой фруктовых корзин. Попытался отказаться и от услуг парикмахера, но последнее слово осталось за Несс. Меня коротко подстригли, разросшейся бороде придали четкую форму. «Гризли снаружи, добряк в душе», – услышал я, когда Несс раздавала инструкции. Я старался не путаться под ногами, но меня постоянно находили, делали что-то с ноздрями, примеряли то часы, то костюмы, в какой-то момент нацепили на меня широкий кушак, но его в итоге забраковали, опасаясь обвинений в культурной апроприации. Мне хотелось оказаться где угодно, только бы подальше от этих людей и их неумеренного энтузиазма. Я почти ожидал увидеть на кухонном острове ящики энергетиков и дорожки кокаина. Мне недоставало отрезвляющего присутствия Эмбер, ее зрелости и устаревшего стиля – личности, застывшей в прошлом после смерти брата.

После полудня я сбежал от мнений, пропитавших здание, к бассейну и, пока какой-то тип что-то делал с моими ступнями, заметил Несс: она стояла у дальней стены, уткнувшись в телефон, беззаботный триумф в ее глазах сменился каким-то новым выражением. Вскоре она скрылась в доме, и до самого прибытия машины меня не оставляло ощущение, что она меня избегает. Пожелания удачи по видеосвязи от режиссера, Брайса, я высидел в одиночестве; один встретился со всей командой «Человека из леса»; долго разговаривал с Делайлой – во время звонка она не упустила возможности ненавязчиво напомнить мне о безупречной истории «Оскаров» у нее на счету. Эмми не звонила и даже не собиралась посетить церемонию: она была занята на съемках фильма-катастрофы в Чили.

В Западный Голливуд мы с Несс поехали вместе. Когда она принялась чистить мой бархатный пиджак от пыли кусочком малярной ленты, я заметил, что у нее дрожат пальцы.

– Все нормально? – спросил я.

Она вскинула голову, захлопала глазами.

– Чтобы ты знал, Делайла попросила своих людей из охраны присутствовать сегодня на церемонии.

– Что случилось?

– Ничего. Просто на всякий случай. Эмбер может… Короче, не исключено, что она захочет высказаться публично… а народу сегодня будет много.

– И ты говоришь это теперь? Ты ведь божилась, что лишила ее аккредитации, предупредила всех в Академии. Ее просто не впустят.