– Что я ищу? – спросил я, пытаясь представить складки кожи на лбах, глаза в глазницах, крючковатые носовые хрящи.

– Текст.

– Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик.

Я увидел его среди мелких млекопитающих. Дастин. Метис джек-рассел-терьера, принадлежавший нашей соседке в Киппаксе, старушке по имени Рейчел. Она платила мне «Кит-Катами» за то, что я выгуливал Дастина. Мы с ним часами бродили вдоль берега Эра до самого Аллертона. Когда мама болела, Дастин устраивался в складках ее засаленного халата, а когда ей стало хуже, часто прибегал без приглашения и караулил под дверью в надежде ее увидеть. После ее смерти он несколько часов обнюхивал диван, не понимая, куда она подевалась. Отец пошел к Рейчел и потребовал, чтобы она закрывала собаку в доме. Через пару лет Дастин умер.

Я взял череп, заглянул в глазницы и очутился на лужайке рядом с домом, где мы с Дастином играли в мяч. В ушах зазвучало мамино пение. Низкий голос с хрипотцой, переходящий в высокое вибрато вроде птичьей трели. До моего рождения она была певицей. Пела в хоре, выступала в пабах и на свадьбах. На одной из таких свадеб познакомилась с отцом – он был другом жениха. Она называла это «похоть с первого взгляда». В какой-то момент ее даже пригласили в настоящую группу из тех, что ездят в туры. Но потом мама забеременела, и группа нашла ей замену, а спустя пару месяцев после моего рождения то же самое сделал отец.

Завсегдатаи «Старого дуба» порой уговаривали ее спеть под фортепиано, и лишь в эти редкие минуты миру случалось увидеть ее талант. У нее был врожденный дар. Она никогда не развивала его, нигде не училась. О ней забыли все, за исключением, может, пары десятков человек в глубоком захолустье. Невероятные способности, растраченные впустую. Я почувствовал ее ладонь в своей, ее волосы закололи мне щеку, как карамельное гнездышко.

Джонатан наблюдал за мной, и в свете голой лампочки в его глазах отражалось нечто напоминающее гордость. Он вернулся к Менему и купил мне череп.

На следующий день мокрота ушла. Джонатан разрешил мне курить, когда мы работали над сценой в комнате королевы. Он читал за мать Гамлета, Гертруду, с чувственностью, которой я совершенно от него не ожидал, внутренний конфликт сочился из каждого слова. Мною он, однако, остался недоволен.

– Как умерла твоя мать? – спросил он, остановив меня посреди строки, где я говорю Гертруде, что она спит с моим дядей «в гнилом поту засаленной постели». Утро выдалось пасмурным, и казалось, что за окном еще ночь; лампа в абажуре, расписанном под мрамор, отбрасывала на плечо Джонатана золотистое кольцо света.

– От рака.

– Это неправда. – Он снова говорил мягко, не произнося, а почти выдыхая слова.

Рот наполнился слюной.

– У нее была… органная недостаточность.

– Сколько ей было?

– Тридцать один.

– Органная недостаточность в тридцать один год?

Я знал, что он знает, но хочет, чтобы я сказал это сам.

– Она пила, – сказал я.

Напольные часы начали бить одиннадцать. Мы сидели молча, дожидаясь, когда звон прекратится. Впервые в жизни я рассказал кому-то из Консерватории правду.

– Ты лжешь об этом. Почему?

Я впился пальцами в ямки на его честерфилдском диване.

– Наверное, потому что так проще.

– Многие пьют, Адам. Мир кишит алкоголиками. Почему тебе хочется скрыть от всех, что твоя мать пила?

– Просто меньше вопросов.

– У зрителей всегда много вопросов. Они идут к актеру за ответами.

Я неверными пальцами полез в пачку сигарет.

– Посмотри на Йорика. – Джонатан кивнул на череп, стоящий между нами на журнальном столике.

Я взял его в руки и уставился в пустые глазницы.

– Расскажи, что ты помнишь о матери.

– Я… я не знаю.

– Расскажи, какие у нее были глаза.

Я прокашлялся.

– К концу жизни – желтые. Белки пожелтели. Она хромала. Бедренные кости стали очень хрупкие.

– Что еще?

– Иногда она обнимала меня, и тогда я чувствовал, что к чему-то привязан, но чаще казалось, что ее душа уже покинула тело. Она пыталась сфокусироваться изо всех сил, словно увидеть меня было самой важной задачей в мире, но мои очертания расплывались. Я думал, что я прозрачный, как привидения в мультиках. Но она очень старалась.

Я хотел показать ему слезы, но заплакать не получалось, мой голос звучал отрешенно, без эмоций.

– Почему она пила?

– Не знаю.

– Почему она пила?

У меня пересохло во рту, губы не слушались.

– Монолог, – прошептал Джонатан и закрыл глаза.

– Увы, бедный Йорик…

– Быть или не быть.

Я прочел знаменитый монолог. Первую часть – Дастину, остальное – Джонатану. Перепутал слова, но чувствовал такую щемящую тоску, такое черное отчаяние, что, казалось, смерть станет для меня избавлением.

– Вот это, – произнес Джонатан, когда я закончил, очерчивая в воздухе круг и чеканя каждое слово, – вот это и есть метод.

Болезнь отступила, но, когда вечером тридцать первого декабря я шагал по дорожке, ведущей к дому Нины, меня потряхивало. В те времена мобильных у нас не было; мы не переписывались и не справлялись друг о друге каждую минуту. Отсутствие контакта воспринималось не так остро, как теперь, но, не считая записки, с Ниной я связался всего один раз, двадцать шестого: оставил на автоответчике сообщение с поздравлениями и объяснил, что не звонил раньше, потому что слег с температурой. Должно быть, мой внезапный уход вызвал у нее обиду и замешательство. Мое отсутствие омрачило Рождество всей ее семье, развеяло благоухающий корицей дух праздника. Я с тревогой повернул в замке ключ, норовящий выскользнуть из потных ладоней. Мысль о встрече с Ниной приводила в ужас, но ее не оказалось дома.

Лив крепко обняла меня, посетовала на то, как я осунулся, и заварила чай.

– Мы скучали. – В ее голосе звучала неподдельная тревога. – Все. Ужасно скучали.

Из ее уклончивых слов я понял, что, если они с мужем и не догадывались о наших отношениях раньше, поведение Нины в мое отсутствие расставило все на места. Нина уехала в Хайгейт, отмечать Новый год у кого-то из Пацанов. Лив предложила отправиться туда, устроить ей сюрприз – дескать, это мой последний год и стоит провести его среди друзей. Мне немедленно захотелось броситься туда, увидеть ее. Лежа на диване у Джонатана в первую ночь, я обдумывал перспективу вернуться к Нине, обнять ее, сказать, что я тоже ее люблю. Теперь я представлял, как она с блестками на лице пьет из горла бутылки ламбруско и требует, чтобы Пацаны поставили ее диск с «Дэстиниз Чайлд», и в груди разливалось тепло. Я мог бы признаться ей в полночь – да что там, она простила бы меня за сомнения еще до Рождества, потому что Нина была рождена прощать.

Но я знал, что не могу этого сделать. В середине пьесы Гамлета отсылают в Англию. Дядя отправляет с двумя приятелями Гамлета письмо, в котором говорится, что по прибытии Гамлет должен умереть. Он находит письмо, убивает своих друзей и возвращается в Данию, лишенный всяких сомнений, саморефлексии, тревоги за родных и друзей, движимый одной лишь жаждой отмщения. Он возвращается совершенно другим человеком. Так и я, проведя неделю с Джонатаном, словно прошел ускоренный курс боевой подготовки, исправительный лагерь, и теперь чувствовал себя преображенным. Как бы мне ни хотелось увидеть Нину, загладить вину, я понимал, что, поддавшись упоительной безмятежности праздника с Ниной и остальной группой, рискую одним махом уничтожить всю нашу с Джонатаном совместную работу. Сославшись на слабость, я поднялся к себе в мансарду, выдернул из розетки обогреватель и лег спать.

В четыре утра я проснулся и принялся ждать, параллельно работая над текстом. В десять понес Нине чай в качестве мирного подношения. Какое-то время потоптался на пороге, так и не решился постучать и развернулся, чтобы уйти, но скрипучая половица меня выдала.

– Адам?

Я прокашлялся и вошел.

– Привет.

– Какие люди.