– Вчера ты говорил, что Бретта Бейла не интересуют Джексоны, по его собственным словам, – сказала Блок.

– Совершенно верно, – подтвердил я.

– И ты ему поверил?

– Да. Думаешь, я что-то не так понял?

– Нет, я думаю, все ты правильно понял. По-моему, его интересует их няня – Руби Джонсон. Я не знала, кто она такая, до вчерашнего вечера. Это та девица, которая следила за нами с Лейком возле дома Блейкмор. Она заметила меня вчера вечером возле дома Джексонов. Есть в ней что-то такое…

– Что ты имеешь в виду?

Блок вздохнула.

– Люди – не моя стихия. Но я умею думать. И умею драться. Когда я вижу Руби, у меня невольно сжимаются кулаки и сводит челюсти. И я не могу отвести от нее глаз. То же самое происходит, когда я вижу паука. Или змею. Не знаю, почему это происходит. Это просто происходит само собой. Как-то лучше мне этого не объяснить.

– Ты хочешь сказать, что опасаешься какой-то там няни?

– Думаю, что да, – ответила Блок.

Мы поговорили еще немного, и я изложил ей свой план на данный момент. План был рискованный.

– Встреча с Бьюкененом… Где ты собираешься взять деньги? И как, по-твоему, я смогу прикрывать тебе спину?

– Ты не сможешь прикрывать мне спину, когда я буду встречаться с Бьюкененом. Как-нибудь и сам обойдусь. И я пока не знаю, где возьму деньги. Поверь мне, я найду способ.

– Слишком многое может пойти наперекосяк. Я не хочу, чтобы ты лежал на больничной койке по соседству с Гарри, – сказала она.

– Если что-то пойдет наперекосяк, то лежать я буду не на больничной койке, а на столе в морге. Но я не могу придумать другого способа, как все это провернуть.

– Что мне сказать Кейт?

– Не рассказывай ей про эту встречу. Передай Кейт, что мне нужно, чтобы она подыграла Кастро. Ключ к этому делу – тот скрытый отпечаток ладони и ДНК. Гарри в свое время сосредоточился как раз на этом. А с этим анонимным свидетелем мы как-нибудь разберемся.

Я дал отбой. Кларенс поднял на меня взгляд, когда мы двинулись дальше. Похоже, мой план его не убедил. Я и сам не был особо убежден. Потянув за поводок, я поторопил его к выходу.

До дома Джексонов на Западной Семьдесят четвертой мы добрались около восьми утра. Элисон открыла дверь и впустила нас внутрь. Я никогда еще не был в их доме. Сначала он показался мне идеальным семейным гнездышком – чистым, со вкусом обставленным. В гостиной – мягкие диваны и толстый ковер. Черно-белая плитка в коридоре, ведущем на кухню слева…

За кухонным столом сидел маленький мальчик и ел хлопья из миски. Вид у него был такой, словно его только что выписали из больницы, – усталый, болезненный.

Обвинение в тяжком преступлении, которого ты не совершал, разительно влияет на тебя и твою семью. Это как рак. Это разъедает людей изнутри. Я мог видеть это в Джоне. Вид у Элисон был такой же затравленный. Даже когда она улыбнулась Кларенсу, которого встретили тут с бо́льшим радушием, чем меня.

– Ну как вы сегодня? – спросил я.

– Я очень скучаю по своей маме, Эдди. Иногда она могла быть излишне суровой, даже жестокой, но она любила меня, а я любила ее. Она всегда была рядом со мной, а вот теперь… Я просто… Я не могу потерять еще и Джона. Я просто не могу…

– Я позабочусь о том, чтобы этого никогда не произошло, – заверил я.

– Ой, собачка! – произнес малец, протирая глаза. Он отложил ложку и осторожно слез со стула, чтобы подойти к Кларенсу.

– Томас все еще немного не в себе, – сказала Элисон, потирая покрасневшие щеки. Было легко догадаться, что она всю ночь проплакала. – Вчера вечером ему дали какое-то лекарство от простуды, и он вырубился чуть ли не на сутки.

– Можно мне его погладить? – спросил Томас.

Даже голос у мальчишки звучал напряженно и устало. Однако глазенки у него заблестели.

– Конечно, – сказал я. – Это Кларенс.

– Привет, Кларенс. А я Томас, – сказал мальчик.

Я услышал на лестнице шаги, и в кухню вошел Джон. Выглядел он еще хуже, чем вчера, но на миг его страх улегся, когда он увидел, как Томас гладит Кларенса, которому явно нравилось такое внимание.

– Какой славный пес, – сказал Джон.

– Это не мой, – сказал я. – Это…

– Гарри? – перебила Элисон, и я кивнул, радуясь, что она закончила мою мысль. Я все еще думал о своем друге, каждую секунду. И хотел, чтобы сейчас он оказался рядом со мной. Чтобы мы могли поговорить и я мог слышать его смех. Медсестра, по сути, сказала мне, что следует ожидать худшего. Эта информация еще не улеглась у меня в голове. Я не хотел об этом думать.

– Как он? – спросил Джон.

– Все так же, – ответил я.

– Кофе? – предложила Элисон.

Я присел на другой табурет возле кухонной стойки, глядя, как Томас с Кларенсом знакомятся друг с другом. Томас захихикал, когда Кларенс лизнул его в нос.

– Спасибо, – сказал Джон. – Уже и не помню, когда в последний раз слышал, как он смеется.

Мы замолчали. Элисон налила мне кофе. Отхлебнув немного, я поставил его остывать и оглядел кухню.

Обставлена она была с большим вкусом, как и гостиная. Элисон постаралась, предположил я. У нее явно был глаз на такие вещи. Это было похоже на дом, который можно увидеть в рекламе или в каком-нибудь каталоге, но только в котором действительно живут. Не холодный и не клинически стерильный. На полу под окном приткнулась игрушечная пожарная машина; на дверном косяке виднелись карандашные пометки – судя по всему, сделанные Джоном, отмечавшим рост Томаса; большая дверца холодильника была сплошь улеплена сувенирными магнитиками, удерживающими счета, письма, рисунки Томаса и архитектурные планы прихожей и гостиной. Похоже, Элисон затевала ремонт по собственному проекту.

Супруги молча наблюдали, как их сын играет с Кларенсом, а потом я вдруг что-то услышал.

Сначала этот звук был совсем слабым, но становился все громче.

Гудение.

Пчела или оса?

А потом я увидел его источник. Мимо с гудением пролетела огромная мясная муха. Кларенс тоже это засек, проследив за ее перемещением по воздуху.

Немного пометавшись по кухне, муха вылетела в прихожую, и он потрусил вслед за ней.

– Кларенс! – позвал я, выходя туда вслед за ним.

В холле пес неподвижно застыл, разглядывая что-то на стене.

Я предположил, что эту самую муху. Он глухо зарычал, а потом заскулил.

– Что такое, дружок?

Когда я подошел ближе, гудение стало громче. Кларенс вроде как уставился на картину на стене. Картина была более чем странная. На первый взгляд, она совершенно не вязалась с остальными элементами оформления дома. Золоченая рама, а внутри нее сидит в кресле какой-то старик в черно-красном одеянии, с распятием в руке, выглядывающий из этой рамы, словно из окна. Это не было похоже на те картины, которые я видел в детстве, – где глаза изображенных на них людей словно следуют за тобой по комнате. Но написано было здорово. И картина была старой. Очень старой.

Муха ползала по неровной поверхности краски, время от времени взлетая и с гудением тычась в нее.

Кларенс залаял.

– Эй, это всего лишь муха. Успокойся, дружок! – прикрикнул я на него.

Муха оторвалась от картины и улетела обратно на кухню. Секунду Кларенс смотрел ей вслед. Но не двинулся следом. Все так и стоял, расставив лапы и уставившись на темную страшноватую фигуру. Еще раз гавкнул. Картина ему явно не нравилась. Мне тоже.

– Она принадлежала моей матери, – сказала Элисон, присоединяясь к нам в прихожей. – А до этого ее матери, и она передала эту картину мне. Как и многие другие вещи. Большинство из них до сих пор у меня. Кроме того ожерелья. Я бы не задумываясь отдала этот портрет, только чтоб вернуть свое ожерелье.

– Вы поймали Алтею, когда она пыталась украсть браслет. А ожерелье полиция так и не нашла? – спросил я.

Она покачала головой:

– Моя бабушка потратила целое состояние, чтобы отыскать этот портрет после войны. Тот был спрятан в подвале в Варшаве, у ее подруги. И в пятидесятые годы перевезла его сюда. В детстве эта картина мне никогда не нравилась. Она пугала меня. Иногда мне казалось, будто этот священник смотрит прямо на меня. Глупость, конечно… Мне пришлось повесить ее на стену, когда мама подарила его нам на свадьбу. Ничего другого не оставалось. Сначала я не хотела, но когда она приходила, то всякий раз спрашивала, куда я девала портрет священника. С ней бывало трудно. Но я даже по этому скучаю. В конце концов Джон повесил его здесь, только чтобы она отстала. Вроде как в сторонке. Вы видите его всякий раз, когда поднимаетесь по лестнице, но он все-таки не настолько на виду, чтобы большинству людей приходилось на него смотреть. Я хотела снять его еще с тех самых пор, как мама… но у меня не хватило духу. Пока что.