Маленькой девочкой, услышав этот звук, она понимала, что через пару часов ее мать будет прятаться где-нибудь в доме – скрываться от него. После чего послышится грохот сотрясаемой кулаком двери и звон бьющегося стекла.

А затем крики.

И гнетущая тишина. Как после урагана, пронесшегося над домом.

А на следующий день этот ураган и помнить не помнил о разрушениях, которые причинил. Ее мать рано утром, еще до того, как он просыпался, подметала разбитое стекло. Перевернутые столы ставились на место. Картины возвращались на стены. Пол отмывался до блеска. Отеки на лице у матери удалялись при помощи ибупрофена и того же льда. Синяки и ссадины скрывались под слоем косметики.

Руби слышала, как некоторые из их соседей, женщины, вполголоса переговаривались, когда думали, что она их не слышит, обсуждая ее мать – называя ее простушкой, человеком не их круга, из-за обилия косметики, которую той приходилось использовать. Они не знали, что при помощи макияжа она скрывала грехи своего мужа. Думали, что у нее такие вкусы. Говорили, что так красятся только шлюхи.

Молчание матери было настолько громким, что эхом отдавалось у Руби в голове. И когда отец оставил их с долгами, явились банки и погрузили все их имущество на грузовики, а соседи стояли и наблюдали за всем этим. В тот день Руби ощутила жгучий стыд. В голове у нее бушевал ад, который до сих пор разгорался с новой силой при одной только мысли об этом.

И вот теперь, когда она стояла в холле и смотрела, как Джон набирает что-то на своем лэптопе, на стук его клавиатуры начал накладываться какой-то другой звук.

Шепот…

Почтовый ящик на входной двери распахнулся, и на коврик у нее под ногами упал ворох почтовых конвертов. Элисон быстро вышла из кухни, встретившись с Джоном в прихожей. В последнее время почта приносила в этот дом одни лишь плохие вести. Письмо Джону об отстранении от работы… Счета от адвокатов… Письма из банка о продлении кредита и напоминание о необходимости уплатить аванс от строительной фирмы, которую Элисон наняла для ремонта их особняка… И, естественно, было здесь и кое-что похуже.

Письма с оскорблениями. Угрозы убийством.

Элисон первой добралась до почты. Перебрала в руках стопку писем и остановилась, дойдя до какого-то белого конверта. Этот был адресован лично Джону. Надписан от руки.

Он взял у нее конверт, вскрыл его и прочитал письмо. Ни слова не говоря, протянул его Элисон.

– Что там? – спросила она с легкой дрожью в голосе.

Руби прошла на кухню, чтобы оставить их наедине. Не стала дожидаться, пока ее об этом попросят. Крикнула из кухни наверх:

– Томас, ну давай же, малыш! Нам пора идти, иначе опоздаешь в школу!

Джон и Элисон еле слышно перешептывались в холле, но она все равно явственно уловила обиду в голосе у Элисон.

Сначала Руби не расслышала, о чем речь. Да в этом и не было нужды. Она и так знала, что в письме. В конце концов, это была идея Руби – естественно, украденная Петрой.

Это было послание Джону от ассоциации жителей Западной Семьдесят четвертой улицы. В нем говорилось, что они не чувствуют себя в безопасности из-за того, что он все еще живет на этой улице. Они хотели, чтобы Джон съехал.

Петре потребовалось всего полчаса, чтобы написать это письмо, но еще две недели ушло на то, чтобы его подписали во всех домах по соседству.

– Они хотят выгнать нас из нашего дома, – сказала Элисон, и ее срывающийся голос стал громче.

– Мне так жаль… – снова и снова повторял Джон.

Руби вышла из кухни.

– Может, это будет только к лучшему, – тихо произнесла она.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джон.

– Весь этот ужасный стресс, который вы оба испытываете… Это настоящий кошмар и для вас, и для Томаса. Может, избавиться от всего этого будет только к лучшему.

– Мама? Папа? – послышался голосок Томаса.

Мальчик застыл на лестнице, наблюдая за родителями. Руби повернулась и посмотрела на Элисон и Джона.

Они стояли в конце прихожей, держась друг за друга, их спины вздрагивали от плача. Пятно обвинения в убийстве расцвело в пламя. Словно раскаленное клеймо опалило их плоть, запятнав всю эту семью позором. Точно такое же чувство в свое время испытала и Руби.

Сбежав на несколько последних ступенек и проскочив мимо нее, Томас обхватил своих родителей за ноги. Они опустились на колени и обняли его.

– Нам придется переехать? – спросил мальчишка.

– Наверное, Руби права. Нам нужно на некоторое время уехать из города, – произнесла Элисон. – Просто чтобы убраться подальше от всего этого. Может, даже получится убить двух зайцев одним выстрелом, если уговорим строительную фирму пораньше начать ремонт. Они могли бы поработать, пока нас нет дома.

Джон погладил сына по волосам, обхватил ладонями его лицо, сказал:

– Нет, мы не станем покидать наш дом. Я не сделал ничего дурного, сынок. Все это уже ни в какие ворота не лезет, но мы все равно останемся здесь. И обязательно всё исправим. Скоро все наладится.

И хотя Руби невольно стиснула зубы, она все же выдавила из себя улыбку.

Мать… Отец… Сын… Все они держались друг за друга. Словно стянутые какой-то невидимой нитью. И пусть даже ни Руби, ни кто-либо еще не мог видеть этой призрачной нити, она знала, что это такое.

Семейная любовь.

То, чего Руби никогда по-настоящему не чувствовала. Отец не вызывал у нее ничего, кроме страха. А мать была слишком сломлена.

Любовь была чужда Руби. Так же чужда, как и улыбка, в которой сейчас растянулись ее губы.

На лице у нее были написаны сострадание и восхищение.

Внутренне же Руби визжала от ярости.

Семья двинулась в сторону гостиной, и Руби попятилась, уступая им дорогу.

И в этот момент тот шепот стал громче.

А потом еще громче.

Она опустила взгляд в пол и увидела, что ее ноги остановились всего в трех футах от первой ступеньки лестницы. Руби повернулась к стене.

В сторону картины с изображением красного священника.

Руби не отрывала взгляда от своих туфель.

Она знала эту картину как свое собственное лицо.

Шепот стал громче.

«Ру-у-би-и…»

«Ру-у-у-б-б-б-и-и-и…»

Вскинув голову, она уставилась на картину.

«Ты могла бы уже убить их всех… У тебя не так много времени… Тебе нужно достать деньги…» – прошипел красный священник.

Руби не требовалось произносить слова вслух, чтобы священник услышал ее. Он мог слышать ее мысли – так же, как и она могла слышать его. Тем не менее Руби не могла удержаться и беззвучно шевелила губами, пока ее собственный голос звучал у нее в голове.

«Если убить их, это ничем не поможет. Так будет только хуже», – ответила Руби.

«Они уже идут за тобой, Руби. Просто убей их, и…»

«Нет».

«Тогда сделай что-нибудь…»

Она кивнула.

– С кем это ты разговариваешь? – послышался еще чей-то голос.

Уже не у нее в голове.

Женский.

Руби повернулась к входной двери.

Там, в прихожей, стояла мать Элисон, Эстер, в голубых брюках и белой блузке, с сумкой от «Томми Хилфигер», в туфлях на высоком каблуке и с обвиняющим взглядом.

– Я спрашиваю с кем это ты разговариваешь? – повторила Эстер.

Руби покачала головой. Голос священника что-то кричал ей, но она уже не слушала.

Ей не нравилось, что этот голос так громко звучит у нее в голове. Иногда от этого у нее начиналась мигрень. Однажды она несколько часов проговорила со священником, присматривая за маленьким Томасом, который спал наверху. И только ощутив на губах что-то теплое и соленое, поняла, что у нее носом пошла кровь. Голос был слишком громким, чтобы долго его слушать.

– Простите, я просто разговаривала сама с собой, – с невинным видом ответила Руби.

Эстер чуть ли не на целую вечность задержала на Руби свой взгляд Снежной королевы.

– Просто занимайся своим делом. Присматривай за моим внуком, держи свой ротик закрытым, а свои завидущие глазки при себе, – отчеканила она, после чего повернулась, закрыла входную дверь и поздоровалась с дочерью. Элисон опять не сдержалась и расплакалась. И мать обняла ее, но, прижимая к себе свою дочь, настороженно посматривала на Руби.