– Я дал вам высказаться, дорогой господин Дагоберт, теперь и вы окажите любезность, выслушайте меня. Ситуация действительно сложилась щекотливая. Я предвидел, что тем самым может быть задета ваша профессиональная гордость.

– О ней, право же, и речи нет!

– Еще как есть, дорогой друг! Прошу вас не считать меня идиотом.

– Ваше сиятельство!

– Неужели вы могли подумать, что я ожидаю какого-то результата от Скрински?! Я счел бы чудовищным оскорблением для вас сначала обратиться к господину Скрински, а затем просить вашего любезного содействия!

– Но ведь вы это сделали?

– Потому что так было нужно! Да, это было бы оскорблением при обычных обстоятельствах. Но сейчас ситуация иная. Дело в том, что обращение в полицию является для меня непреложной обязанностью. Мне необходимо подстраховать себя на случай осложнений. Если предположить самый худший вариант развития событий, то позднее мне могут поставить в вину, что я не обратился за помощью официально, и у меня не найдется оправданий. Вы ведь понимаете, господин Дагоберт!

– Начинаю понимать.

– Сейчас вы поймете меня еще лучше. Полицейское расследование в моем случае вообще ничего не даст по одной простой причине: я твердо решил не предоставлять ключевые улики ни властям, ни кому-либо еще, кроме детектива Дагоберта. Это вас утешит?

– Я и не огорчался, ваше сиятельство.

– У вас были основания для обиды. Но я надеюсь полностью заручиться вашей поддержкой. Итак, с одной стороны, я был обязан уведомить полицию, с другой – крайне не хотел, чтобы они что-то раскопали. В этой дилемме я не мог придумать ничего разумнее, чем вызвать Скрински. Ведь он, надеюсь, вы согласитесь со мной, самый бездарный из всех наших криминалистов.

– О да!

– Кроме того, я так опутал его требованиями об осторожности и абсолютной секретности, так что, обладай он даже гениальностью Дагоберта, он…

– Ваше сиятельство слишком добры!

– …никогда не добьется результата. Видите, уважаемый друг, вы можете быть совершенно спокойны. Ваши расследования никогда не пересекутся. Так могу я рассчитывать на вас?

– К вашим услугам, ваше сиятельство.

– Тысяча благодарностей! Теперь мы можем приступить к делу.

– Судя по тому, что я услышал, осмотр места преступления уже имеет мало смысла. Украденная сумма значительна?

– Значительность есть понятие относительное. Было похищено двести сорок тысяч крон.

– То есть незначительна.

– Вы льстец, но соглашусь с вами, потеря такой суммы для меня не смертельна.

– Полагаю, у вас есть подозрения насчет кого-то конкретного?

– Сегодня утром пропал мой личный секретарь.

– Барон фон Гот? И с сегодняшнего утра у вас новый личный секретарь?

– Именно так.

– Кажется, способный молодой человек, он произвел на меня прекрасное впечатление.

– Обычно меня окружают способные люди, только иногда они бывают… опасными. Видите ли, я имею скверную привычку привязывать людей к себе благодарностью. Ко мне часто обращаются разорившиеся дворяне, промотавшиеся офицеры и прочие потерпевшие жизненный крах личности. Это всегда ставит меня перед дилеммой: либо я помогаю им встать на ноги, либо они пускают себе пулю в лоб. Третьего обычно не дано. Я прихожу на помощь, когда вижу, что спасение еще возможно. Но, увы, обычно недостаточно просто дать им денег. Это проще всего, но и бесполезнее всего. Людей нужно пристроить к делу, иначе вскоре ситуация повторится. Боюсь, господин Дагоберт, эти подробности вас утомляют.

– Прошу продолжать, ваше сиятельство, я внимательно слушаю.

– Я должен объяснить, чтобы вы поняли всю картину. Вот в чем сложность: обычно отчаянное положение – следствие собственных проступков. Как я могу рекомендовать кому-то людей, чьи слабости и прошлые ошибки я очень хорошо знаю? Пусть даже эти ошибки не столь серьезны, чтобы заслуживать смертной казни, хотя за них порой эти люди и приговаривают сами себя к смерти. Давая рекомендации подобным людям, я тем самым ставлю на карту собственное доброе имя. Поэтому мне ничего не остается, кроме как брать их к себе. Таким образом у меня зачастую и подбирается штат сотрудников, увидев которых любой разумный человек только покачал бы головой.

– Возможно, и не без оснований, ваше сиятельство!

– Я сознаю, что однажды это может привести к катастрофе.

– Похоже, этот день наступил…

– Барон фон Гот был таким же, как и прочие мои служащие, – разорившимся прожигателем жизни. Ничего бесчестного он не совершил, только промотал состояние. Я мог рекомендовать его, не утаивая ничего, и решил поговорить с генеральным директором Центрального банка. Тот проверил способности фон Гота, остался доволен и назначил его на ответственную должность. Я имел возможность наблюдать за деятельностью барона, поскольку являюсь председателем правления банка. Это почетная должность, но я не привык ограничиваться лишь почетом. Во мне есть коммерческая жилка, поэтому я всегда вникаю в дела, особенно в финансовые. Тем более что через банк совершаются очень крупные операции. Фон Гот в качестве секретаря правления довольно часто бывал у меня: то с конфиденциальными сообщениями, то являлся за указаниями. Все шло прекрасно около года, но потом до меня стали доходить неприятные слухи. Опять же ничего явно предосудительного. Но с какого-то момента барон начал снова сорить деньгами, что вызвало пересуды. Нужно было действовать. Моральная ответственность лежала на мне, а для банка он стал слишком рискованным приобретением. Веских причин уволить фон Гота у меня не было, к тому же это противоречило бы моим принципам. В конце концов, он показал себя способным и прилежным работником. Я решил этот вопрос, предложив ему стать моим личным секретарем с удвоенным жалованьем.

– Это очень на вас похоже, ваше сиятельство!

– Он мог оказаться мне полезен, к тому же так было удобнее за ним следить. Если случится худшее, пусть лучше пострадаю я, чем банк. Барон согласился, а я добился сокращения срока уведомления о переходе на новое место службы до одного месяца. Этого времени мне как раз хватило, чтобы изучить его частную жизнь и связи. И вот теперь, господин Дагоберт, мне трудно продолжать. Мы видимся впервые, а я вынужден признаваться вам в том, чем не поделился бы ни с кем на свете. И даже не могу сослаться на нашу давнишнюю дружбу, хотя искренне надеюсь, что когда-нибудь смогу…

– Что касается меня, ваше сиятельство, можете уже сейчас считать меня своим другом, – проговорил Дагоберт.

– С радостью, – ответил граф, протягивая руку, – и потому, как друг другу, как мужчина мужчине, как дворянин дворянину, расскажу вам все с полной откровенностью. И не стану даже упоминать о необходимости сохранения тайны…

– Это само собой разумеется, ваше сиятельство.

– Мне снова придется сделать отступление, хотя вы уже, наверное, считаете меня болтуном, перескакивающим с пятого на десятое. Но это необходимо для большей ясности. Вы теперь знаете, что я иногда общаюсь с весьма сомнительными личностями, и, кажется, вы сочли это опасными экспериментами…

– Не помню, говорил ли я это, но точно подумал!

– Что ж, нередко подобный эксперимент проваливается, но иногда удается и тогда приносит удивительные результаты. Таким образом я обрел человека, который стал мне верным слугой, да что там – чуть ли не преданнейшим рабом. Будь у меня прихоти властителей эпохи Ренессанса, я мог бы приказать: «Устрани-ка ты того-то», – и через несколько часов все было бы исполнено. А если бы его схватили, он скорее дал бы отрубить себе голову, но не выдал хозяина. Это был молодой офицер, гусар, из хорошей семьи, тоже попавший в отчаянное положение. Оно было куда серьезнее, чем у барона фон Гота. Без моего вмешательства ему оставалась только пуля в висок. Рекомендовать его куда-то было немыслимо – никаких навыков. Разве что конюхом или тренером, но у меня эти места уже заняты верными людьми. Но где желание, там и возможность. В конце концов я нашел выход. У меня есть несколько автомобилей, и для нового шофера всегда место найдется. Я помог ему с обучением, он сдал экзамены, и вот уже шесть лет, как у меня на службе. Мы мало разговариваем, но каждый день я мысленно благодарю случай или судьбу за то, что встретил такого человека. Я знаю, что он всегда присматривает за мной, и оттого чувствую себя в безопасности. У него нет иной цели в жизни, кроме как безмолвно выражать мне свою благодарность.