– Благодарю за заботу, слава богу, все прошло замечательно.
– Ты выглядишь прекрасно. Видно, южное солнце пошло тебе на пользу.
– Не могу пожаловаться. К сожалению, мне пришлось покинуть заседание раньше, так как надо было подготовиться к поездке. Я ничего не знаю о том, что происходило дальше, но было бы интересно узнать, как все развивалось. В столь далекие от родного дома места новости доходят плохо, так что я совершенно не в курсе событий.
– Вопрос мы обсудили самым тщательным образом. Мысль послать «Свободному утреннему листку» гневное опровержение на основании параграфа девятнадцать закона о печати[443] пришлось отбросить. У нас не было достаточных доказательств, а компрометировать себя мы не могли. Телеграфный запрос в адрес французского правительства тоже казался не совсем уместным. Мы посчитали, что, если в сообщении есть хоть доля правды, телеграфная переписка может только навредить, тогда как личное общение способно исправить ситуацию. Поэтому мы немедленно отправили в Париж нашего генерального директора, который занимался этим проектом. Там через посредничество нашего посольства он должен был вступить в переговоры с французским правительством.
– А как же выпуск акций?
– Мы долго обсуждали, стоит ли его проводить в таких условиях, и пришли к выводу, что стоит. Сейчас мы не могли показать слабость – это стало бы роковым решением, – так что мы открыли подписку и сохранили лицо. Сделали вид, как будто у нас все хорошо.
– И каков результат?
– Результат подтвердил нашу правоту. Все произошло так, как мы и ожидали: сначала торги шли вяло, очень вяло, интерес к акциям был слабым, а на бирже в первый и второй день курс упал на десять процентов, на третий и четвертый еще на двадцать. Но вечером четвертого дня пришло сообщение из Парижа: опубликованная статья оказалась полностью лживой. Тогда мы стали рассылать официальные заявления в газеты, для того чтобы проинформировать общественность. И в результате еще через два дня не только вернули все потери, но и поднялись на пять процентов выше исходного курса. И я уверен, что с Божьей помощью ниже мы опускаться уже не будем.
– Слава богу, что все обошлось! – с облегчением воскликнула госпожа Виолет. – Но, Дагоберт, это было некрасиво с вашей стороны; бессовестно сбежать и бросить моего бедного мужа в трудную минуту!
– Неужели хоть раз в год я не могу позволить себе маленькую увеселительную поездку, милостивая госпожа?
– Но только не в тот самый момент, когда Андреас в вас так нуждался!
– Но вы же видите, госпожа Виолет, что в итоге все завершилось наилучшим образом.
– Но ведь могло сложиться и иначе. В такой ситуации не бросают друга одного.
– Все действительно завершилось наилучшим образом, – снова вмешался в разговор хозяин дома, – и, думаю, я имею право этим гордиться. Во всяком случае, я единственный, кто не потерял голову. Скажи сам, Дагоберт, разве я не вышел из положения красиво и достойно?
– Я ни секунды не сомневался, что ты справишься. Именно поэтому уехал со спокойной душой. И, как я понял, все было устроено блестяще. Особенно хвалю тебя за то, что ты даже не пытался выступать с преждевременными и недостаточно обоснованными опровержениями. Это лишь вызвало бы раздражение общественности, посеяло бы ненужные сомнения и в целом могло сильно навредить. Ты поступил самым наилучшим образом.
– Благодарю тебя за признание моих заслуг, – с улыбкой ответил Грумбах и, обращаясь к жене, добавил: – Кстати, хочешь знать настоящую причину его поспешного бегства? Тут сыграла роль психология. Все дело в уязвленном самолюбии художника!
– Теперь мне уже и самому стало любопытно узнать, почему я уехал!
– Скажу тебе честно, дорогой друг. Все было именно так, как я уже говорил. Произошло мошенничество, и я сообщил собранию, что немедленно потребовал от властей разобраться. Это не понравилось Дагоберту. Он – и я с ним полностью согласен – считал, что нет нужды обращаться к полиции для раскрытия какой-то мелкой аферы, когда под рукой есть он.
– Я тоже так думаю, – сказала госпожа Виолет.
– Согласен, – продолжил Грумбах, – но в данной ситуации это было бы невозможно, даже если и казалось самым разумным выходом. Мы на виду у публики, речь идет об огромных суммах. Требовалось успокоить инвесторов. Какой же шторм возмущения поднялся бы, стань известно, что мы, чтобы защитить тысячи акционеров от подлого обмана, обратились не к властям, а к частному лицу, которое лишь увлекается детективным ремеслом? Конечно, Дагоберт справился бы лучше. Мы это твердо знаем, но международная общественность еще не в курсе его заслуг. Хотя один наш общий друг из числа журналистов, несомненно обладающий литературным талантом, в последнее время и неустанно прославляет его подвиги…[444] Ты же понимаешь, Дагоберт, что нас засыпали бы упреками и мы потеряли бы доверие людей?
– Не только понимаю, но и вижу в этом подтверждение тому, что давно знал: ты очень умный человек, мой дорогой Грумбах, и люди совершенно правы, отдавая тебе каждый освободившийся президентский пост. Ты просто не дал мне договорить, иначе я бы сразу подтвердил, что самый тонкий ход во всей этой истории заключается в том, что ты вообще нигде не упоминал мое имя.
– Я полагаю, – вмешалась госпожа Виолет, – мы уже достаточно обсудили этот вопрос. Дагоберт получил свое вполне заслуженное порицание, дело можно считать закрытым. Оставим его в покое и, наконец, послушаем о приключениях нашего друга во время поездки. Держу пари, что вы отправились в Италию не просто так. У вас не получится скрыть от нас нечто интересное.
– Я склонен предположить, что вообще-то в Италию редко ездят совсем уж без причины.
– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, Дагоберт. Вас гнала охотничья лихорадка. Думаю, что вы снова шли по следу.
– Ах, я разоблачен!
– Расскажите же. Что было у вас на уме?
– Я хотел разоблачить одну маленькую жульническую проделку.
– Это оказалось интересно?
– Меня это дело заинтересовало, тем более что оно напрямую касалось семейства Грумбахов, а значит, косвенно и меня. Все началось с одной телеграммы с явно не соответствующим истине содержанием, в которой официально сообщалось…
– Что?! – воскликнул Грумбах в крайнем изумлении. – Ты участвовал в этом деле?! Каков! И ни слова мне не сказал?
– Меня же не спросили! Да и вообще, в этом доме человеку не дают слова сказать.
– Но я же уже целый час жду, когда вы начнете рассказывать! – воскликнула Виолет. – Я думала, мы просто отвлеклись.
– Нет, милостивая госпожа, наш разговор, так или иначе, касался именно этой темы. Дело достаточно важное и стоит того, чтобы вы о нем знали. Если ваш супруг не позаботился раньше сообщить вам о нем во всех подробностях, вы уж объясните ему наедине, что вы… э… думаете по этому поводу. По крайней мере, теперь вы в курсе всей предыстории. Вы слышали обвинительную речь, теперь пришла пора послушать защиту.
– Я все еще не могу прийти в себя! – воскликнул Грумбах. – Как можно было уехать, не сказав ни единого слова!
– У меня не было времени. Сам был ошеломлен всем случившимся. Я ведь не ранняя пташка. А господин президент вздумал назначить заседание на девять утра. Как по мне, на самое что ни на есть сонное время.
– На то была веская причина, – пояснил Грумбах. – Европейские биржи должны были успеть получить телеграфные или телефонные сообщения о результатах.
– Так или иначе, к тому времени я еще не читал газет, – продолжал Дагоберт. – Когда я узнал суть дела – содержание телеграммы и тот факт, что господин президент, подчеркну, поступая необыкновенно мудро, обратился к властям, – мне нечего было делать на заседании. Пришлось откланяться по-английски.
– Кажется, в этом случае следовало бы говорить: «по-французски»[445], – заметила госпожа Виолет.
