– Я был, наверно, очень даже ничего себе художник – ах, но почему же был, – говорил он сам с собой, смущенный и счастливый. Да-да, счастливый. – Ну, просто слишком привык к своей работе, вот и не замечаю, недооцениваю. – Это говорилось со всей мыслимой скромностью.

О том, чтобы бегло, небрежно глянуть в некрологи, уже не могло быть и речи. Он ни строчки не пропустил, ни единого словечка. Даже отчасти пожалел, что подробности его жизни так темны, так скудны. Можно бы, кажется, побегать, порыться, поразузнать, за что вам только жалованье платят! Но тон был избран верно. Молодцы ребятки, постарались. Взгляд встречал сплошь, исключительно одну хвалу. Лондонская пресса предалась буквально оргическим восторгам. Скромность ему нашептывала, что все это чуточку слишком; но тут вмешивалась беспристрастность: «Ну, а что они могут сказать против меня?» Чрезмерные хвалы, как правило, обладают тошнотворным действием, но тут ребята писали явно от души; как искренне звучание каждой фразы!

Никогда еще план мироздания так не удовлетворял его! Он был почти утешен в потере Лика.

Когда, после продолжительного чтения, он напал на фразу, робко намекавшую в связи с пингвинами и полицейским, что капризный выбор сюжетов, быть может, некоторая поза, – его это задело.

– Поза! – в душе воскликнул он. – Ну и ложь! Какой осел безмозглый мог это написать!

И еще он обиделся на замечание в конце статьи, весьма хвалебной во всех отношениях, писанной специалистом, взгляды которого всегда он уважал: «Однако, как широко известно, суждения современников в подавляющем большинстве своем оказываются ложными, и нам следует об этом помнить, выбирая нишу для нашего кумира. Только время может установить истинную цену Прайама Фарла».

Напрасно шептала ему скромность, что суждения современников и впрямь обычно ложны, и это широко известно. Ему от этого было не легче. Было неприятно. Всякое правило имеет исключения. И если в статье великого знатока был хоть какой-то смысл, этой концовкой он абсолютно все испортил. Время, время! Да к черту время!

Только дойдя до последней строчки самой паршивенькой вечерней газетенки, он наконец взбесился. Большинство газет оправдывало скудость биографических деталей тем, что Прайам Фарл был совершенно неизвестен в английском обществе, был склонен к уединению, терпеть не мог публичности, был нелюдим и прочее. Этот «нелюдим» как-то покоробил; но когда самая паршивенькая вечерняя газетенка бухнула сплеча, что всем были известны его странности, вот тут он взвился. Тут уж ни скромность, ни философическое расположенье духа не в силах были успокоить его вполне.

Странности! Скажите! Интересно, что они еще выдумают?

Нет, да по какому праву?..

Между четвертью и половиной двенадцатого он сидел один за столиком в ресторане отеля «Гранд Вавилон». Вестей о миссис Чаллис у него не было; она не поспешила телеграфировать на Селвуд-Teppac, как он отчаянно надеялся. Зато в вещах Генри Лика, благополучно доставленных посыльным с Саут-Кенсингтон-Стейшн, он обнаружил свой старый фрак, не слишком даже старый, и он облекся в этот фрак. Желание повращаться неопознанным в элегантном обществе завсегдатаев дорогих отелей, в обществе, к какому он привык, напало на него. Ему вдобавок есть хотелось. А потому он спустился в знаменитый ресторан, широко смотревший большими окнами на залитое ярким светом великолепие набережной Темзы. Бледно-кремовая зала была набита дорогостоящими женщинами и дорогоплатящими мужчинами, и официантами в серебряных галунах, чьи ловкие, нечеловечески бесшумные услуги стоили не менее четырех пенсов за минуту. Музыка, полуночный насущный хлеб любви[243], текла почти бесшумно по подсвеченному воздуху. То была самая прекрасная имитация римской роскоши, на какую только способен Лондон, и после Селвуд-Террас, после изысков зеркального дворца без чаевых Прайам Фарл наслаждался, как наслаждаемся мы родиной после чужих небес.

Рядом с ним был пустой столик, к которому теперь с должной помпой подводили молодого человека и великолепную даму, чья юность стекала с блистающих плеч, как палантин. И скоро Прайам Фарл подслушал следующую беседу:

Он:

– Ну, вы что будете?

Она:

– Чарли, милый, вы лучше заглянули бы сюда, вы же не можете платить такие деньги?

Он:

– А кто говорит, что я могу? Газета платит. Так что валяйте.

Она:

– Неужто лорд Назинг такой душка?

Он:

– Лорд Назинг ни при чем. Это наш новехонький главный, специально выписанный из Чикаго.

Она:

– И долго он продержится?

Он:

– Сто вечеров, скажем, столько, сколько будет идти ваша пьеса. А потом – за полгода в зубы и под зад коленом.

Она:

– И сколько он получит в зубы за полгода?

Он:

– Три тыщи.

Она:

– Ой, мне столько не получить.

Он:

– Ну и мне тоже. Но мы-то с вами не родились в Чикаго.

Она:

– Мне десять тысяч долларов предлагали, между прочим, чтоб я туда поехала.

Он:

– Чего ж вы мне не сказали в интервью? Я два антракта угробил, выуживая из вас что-нибудь стоящее, а вы, оказывается, такое прятали за пазухой. Нельзя так поступать со старым преданным поклонником. Я это вставлю. Poulet chasseur?[244]

Она:

– Ой, нет. И помыслить не могу. Я на диете, как, вы не знали? Никаких соусов. Ни сахару. Ни хлеба. Ни чая. И в результате я шесть кило за полгода скинула. Ужас как раздаваться было начала.

Он:

– А это можно вставить?

Она:

– Только попробуйте!

Он:

– Ну что ж тогда? Зеленый салат и «Перье» с содовой? Я тоже на диете.

Официант:

– Салат зеленый, «Перье» с содовой? Слушаю, сэр.

Она:

– Что-то у вас невеселый вид.

Он:

– Веселый! Какое! Вы себе не представляете терзаний моей души. Думаете, раз специальный корреспондент «Рекорд», так у него и души нет.

Она:

– Книжки этой, верно, начитались – Омар Хайям – только о ней и разговору. Или как там она называется?

Он:

– А-а, Омар Хайям дошел и до театрального мира? Значит, в конце концов, земля все-таки вертится!

Она:

– Подбавьте-ка мне чуточку соды. И убавьте наглости. Ну а какую же книгу вы мне прикажете читать?

Он:

– Сейчас социализм в большом ходу. Почитайте Уэллса о социализме. Через годик-другой он завоюет театральный мир.

Она:

– Уж будьте уверены! Уэллса не терплю. Вечно он взбивает всякие подонки. Против пены я не возражаю, а насчет подонков – благодарю покорно! Что это они там играют? Что вы сегодня делали? И это салат? Нет-нет! Не надо хлеба! Вы что – не слышите? Вас спрашивают.

Он:

– Да из-за Прайама Фарла совсем с ног сбился.

Она:

– Прайам Фарл?

Он:

– Ну – художник. Вы знаете.

Она:

– Ах да! Он! Я плакаты видела. Умер, кажется. Что-нибудь таинственное?

Он:

– Еще бы! Все дико странно! Богат был сказочно! А умер в дыре какой-то на Пулэм-роуд. И слуга исчез. Мы первые узнали об этой смерти, потому что у нас связь установлена со всеми лондонскими конторами такого рода. Между прочим, это не для распространения – наш маленький секрет. И Назинг тут же послал меня писать историю.

Она:

– Историю?

Он:

– Ну, подробности. У нас на Флит-стрит так называется, «история».

Она:

– Какая прелесть! И много интересненького накопали?

Он:

– Не то чтоб очень. Я повидал его кузена – Дункан Фарл, адвокат на Клемент-лейн, он и узнал-то, потому что мы ему телефонировали. Но он мне почти ничего не пожелал рассказывать.

Она:

– Скажите! Нет, я надеюсь, там кроется что-то ужасное.

Он:

– А вам-то что?

Она:

– Ну, хочется явиться на дознание или в полицию, да мало ли. Я всегда поддерживаю дружбу с этим миром. Дико волнительно – сидеть на этой их скамье.