Госпиталь стоял там же, у северной окраины. Часовой при входе сменился — кажется, не тот, что в октябре, но узнал Волкова по шинели и пропустил без вопроса. В коридоре пахло карболкой плотнее, чем месяц назад; в третьем шатре за корпусом топилась железная печка, заиндевелое стекло на окне ординаторской — продирано пальцем в одно круглое пятно.

Анна Игнатьевна сидела за тем же столом. Списков перед ней лежало больше, чем в октябре, — стопками, в порядке по числам. Манжета у неё была подвёрнута, пальцы в чернилах.

— А, господин капитан. Я думала, до Рождества вас не увидим.

— У меня дело в Харбине на одни сутки, — сказал Волков. — Зашёл справиться, чтобы по линии батальона у меня хвостов не было.

— По линии батальона у вас Бубенцов был, — сказала Анна Игнатьевна и провела карандашом по фамилии. — Бубенцов выписан второго ноября, отправлен с эвакуационным составом четвёртого. Поезд ваш в Лю-Хан-Чжэн дошёл шестого утром. Я сама подписывала.

— Спасибо, Анна Игнатьевна.

— У вас всё, господин капитан?

— У меня всё. У вас?

— У нас всё то же. Шесть пациентов сняли с поезда обратно — обморозились на узловой. Но это не по вашей линии. — Она впервые за разговор подняла глаза. — Я слышала, к нам в Харбин Кондратенко приехал.

— Слышали верно, Анна Игнатьевна. На квартире у Софьи Ефимовны, в Новогородной части.

— У вдовы артиллерийского капитана со «Стерегущего», — уточнила она и пометила что-то в листе. — У неё, должно быть, и оказался; больше во всём Харбине порядочной свободной комнаты не сыщешь.

— Скажите ему, если будет случай, что Анна Игнатьевна Ильина кланяется. В Артуре он у меня лежал двое суток после декабрьского — я тогда служила во временном при Заречной батарее. Не вспомнит, наверное. Но кланяюсь.

— Передам, Анна Игнатьевна.

— Без украшений, — добавила она ровно. — Просто кланяюсь, и довольно.

— Без украшений и передам.

Она отложила карандаш и развернула стул на пол-оборота.

— Господин капитан. У меня для вас тоже хвост. Не по линии Бубенцова. — Она помолчала. — Берсенева Наталья Дмитриевна в третьем шатре. Если у вас сегодня будет четверть часа — она там до двенадцати. После полудня едет с поездом в Куанчэндзы за сёстрами, отпущенными в отпуск.

Волков посмотрел на стенные ходики — было без четверти десять.

— У меня четверть часа есть.

— Тогда не стою на дороге.

В третьем шатре было теплее, чем в октябре: печку топили вторые сутки без перерыва, и брезент держал тепло слоем. Берсенева стояла у входа в шатёр с одной из сестёр, разворачивала ленту бинта по предплечью больного — нижнего чина, без сапог, в больничной рубашке. Шинелька поверх передника. Когда Волков вошёл, она бинт довела до петли, закрепила, отдала сестре остаток рулона, вытерла руки о тряпицу с пояса и подошла. Несколькими шагами.

— Не ждала вас сегодня.

— Я тоже не ждал. С полевой пришла бумага, велено быть.

— У кого назначено быть?

— У генерал-майора Кондратенко, на квартире.

Она посмотрела на него прямо. В зрачке стояло то самое чуть-чуть, которого она обычно не позволяла.

— Хорошо, — сказала она негромко. — То-то и хорошо. Это значит, ваша работа считается.

— Считается, — повторил Волков. — Слово точное.

— У меня поезд в Куанчэндзы в двенадцать, — сказала Берсенева. — Я бы хотела вас послушать после, но после — это значит дней через пять, не раньше. Простите.

— Не прощайте, — сказал Волков. — Поезд важен. Если будет случай — телеграммой Аввакумов теперь работает.

— Я знаю. Я писала вам по этому каналу третьего дня. Письмо короткое: про эвакуацию, про Бубенцова, про то, что у нас опять не хватает рук. Без посторонних строк.

— До меня не дошло ещё, Наталья Дмитриевна.

— Дойдёт. Через два-три дня дойдёт.

Она помолчала, держа руки в чистой тряпице.

— Дмитрий Алексеевич.

Волков помнил два прежних раза, когда она назвала его так: в Лаояне после первого боя и в октябре, в коридоре у ординаторской. Третий пришёлся на этот шатёр. Сейчас она ничего его не задерживала.

— Я слушаю, Наталья Дмитриевна.

— Кондратенко в Харбине надолго?

— До Рождества, по его словам.

— Тогда у нас есть месяц. Не у вас и у меня — у работы. Я говорю про работу. Если вас будут переводить, скажите мне о том первой. Не как Наталье Дмитриевне. Как Берсеневой. Я с госпиталем по своей линии давно говорю, мне в Россию назначение к весне делают, и мне важно понимать, в каком виде.

— Скажу первой, Наталья Дмитриевна.

— Раньше казённой бумаги?

— Раньше казённой. Это меньшее, что я могу обещать.

Она кивнула, коротким одним движением — тем самым, каким октябрь закрывала.

— Не задерживаю вас.

— А я и не уходил, Наталья Дмитриевна, — сказал Волков. — Иду.

На крыльце он простоял минуту, не закуривая. Утренний свет шёл с восточной части города низким углом, серым, без блеска. Он сошёл со ступеней и пошёл в обход госпитального двора к северным казармам — там был квартирный квартал, и квартира Кондратенко была от госпиталя ближе, чем от вокзала, в восьми минутах ходу.

Дом стоял в третьей линии Новогородной части — двухэтажный, кирпичный, с угла обшитый досками для тепла. На крыльце стоял денщик в шинели поверх кителя, пожилой нижний чин, которого Кондратенко, по всему, привёз ещё из Артура — Волков узнал его по осенней пилотке, видел в марте в Мукдене.

— Их высокоблагородие ждут, — сказал денщик, кивнул на дверь и понёс в дом тряпку, не задерживая.

Лестница на второй этаж скрипела. В коридоре пахло хвойным маслом — Софья Ефимовна жгла на ночь, как жгли в Артуре, для астматиков. Кабинет был справа.

Кондратенко сидел не за столом, а в кресле у окна, с раскрытой папкой на коленях. На столе — медный чайник, два стакана в простых подстаканниках, сахарница без щипцов; на лотке пенсне со сломанной дужкой, перевязанной шёлковой ниткой. На стене карта Маньчжурии с мелкими красными пометами. У стены — два деревянных ящика с бумагами, на крышках: «при ГАУ, опытные», «при ГАУ, пехота, унт.».

Кондратенко был тот же и не тот. Тот — по сухой собранности лица, по короткому повороту головы. Не тот — по дыханию: грудь шла короткими долями, не одной. Лицо у него было серое — не от усталости одного дня, а тем особым серым, какое к лицу пристёгивает астма к шестому десятку.

— Капитан Волков. Рад, что застали.

— Ваше превосходительство, по бумаге явился.

— Сядьте. Чай не остыл, налью сам, а вы свои бумаги положите вон туда, на край. — Кондратенко короткой ладонью указал на свободный угол стола. — Казённую — отдельно, она пойдёт через присутствие. Что вы привезли свежего на эту неделю — отдельно. Если ничего свежего — так и скажите, не выдумывайте.

— Свежего за неделю — лист по гранатомётам, ваше превосходительство, — сказал Волков, выкладывая папку. — Цифры на сейчас. Расход в учениях с июля.

— Хорошо. Прочту вечером, не сегодня.

Кондратенко налил оба стакана сам, неторопливо. Чай был крепкий, простой, без лимона. Сахар Волков взял один кусок, Кондратенко — ни одного.

— Ну, — сказал Кондратенко. — К делу.

Он замолчал на полсекунды — лишних слов перед делом он не любил с самого первого их разговора в марте.

— Ваша записка в Петербурге не лежит. Она ходит. Это разные вещи.

— Я понимаю разницу, ваше превосходительство.

— А я начну с того, чего вы понять не могли, не побывав в кабинетах. Помета «к работе» — это два слова. Обещания в них нет. Помета означает только то, что бумагу взяли с одного стола и перенесли на другой. С верхнего — на нижний. С круглого — на длинный. Без этой пометы бумага лежит в архиве три года и сдаётся в общий разбор; с пометой — бумагу читает один человек, пишет на полях, и через полгода она кладётся в годовую сводку. Без неё она в годовую сводку не попадает. Вот ход бумаги.

— Это вы написали мне в письме на одной строке. Я понял.

— Понимать одной строкой и понимать видя своими глазами — разные степени. Я хочу, чтобы вы видели. Поэтому я и сижу в Харбине, а не в Петербурге: дело пересмотра велось бы и без меня, но без меня вашу записку положили бы на длинный стол и забыли на год — а на этот год у нас нет. Не у вас и у меня — у того, кто будет служить в девятьсот двенадцатом.