— Капитан. С Лаояна — два частных и от штаба — один интендантский.

Расписался Аскинадзе за интендантский: обмен по табачному довольствию, две банки взамен двух банок. Соломатин у входа палатки на ленты «Максима», переложенные с первой недели июня на запасные полки, не глянул. На чайные коробки, стоявшие теперь поверху, — тоже. С лица у него сегодня сходило одно: вчера на станции, видимо, ушёл поезд, которого он не ждал. Не упомянул.

— Частные, — добавил он и достал первый: короткую записку Анны Игнатьевны на той же кремовой полоске бумаги без печати, обвязана простой ниткой. Три строки:

«Дмитрий Алексеевич! На двадцать одновременно у нас не было двадцать дней. Двадцать первый день начинается. Софья Васильевна из Иркутска телеграфировала во вторник: поезд дошёл, шестеро наших переведены в тыловой; о сыне — спокойно. С первой её телеграммой ничего по Вашему батальону. — А. Ильина».

Записку Волков прочёл один раз. Опустил в карман сюртука. Цифра у него в голове сложилась с тринадцатью днями записки от второго июня — тогда четырнадцатый начинался. Сегодня двадцать первый. Семь дней удержания прошли как они проходят, когда никто не лежит на правом крыле батальона.

Соломатин достал из правой стороны нагрудной сумки лист, сложенный вчетверо: бумага — не плотная кремовая, как в мае, а простая писчая, светло-серая, какую держала Берсенева в пункте для отчётов. Сложен аккуратно. Карандаш — тонкий нажим.

— От Натальи Дмитриевны. Лично в руку, господин капитан. Просила сказать — короткий.

— Спасибо, — отозвался Волков, и Соломатин у входа палатки задержался на свою секунду, не на служебную: видел, что Волков лист не открыл сразу — положил на стол, на левый край, отдельно от служебных и интендантских.

— Не за то и сказал. Через час я уйду. Если будет ответ — ответ беру.

— Час будет, — отозвался Волков, и Соломатин пошёл к лошадям. Огнев у дальнего угла палатки готовил ему пустую кружку, в которую кипяток в этот раз не дошёл, оттого что Соломатин не сел; Огнев унёс и кружку. Чайник снял с углей, обратно поставил. Лист Волков открыл, когда Соломатин уже выходил со двора, прочёл стоя.

'Дмитрий Алексеевич.

Короткий лист, как обещала. У нас на двадцать одновременно — нет с конца мая. Карпунин Степан в Харбине третью неделю. Никольский записал в среду: «к выписке через две недели, если без новой простуды». Температура утром тридцать шесть и семь, к вечеру тридцать семь и два. Софья Васильевна из Иркутска во вторник дала телеграмму: поезд дошёл, шестеро наших переданы в тыловой госпиталь. О сыне её — Анна Игнатьевна сказала, что Вы знаете. Я знаю, что Вы знаете. Не пишу больше об этом.

На неделе у нас два дня была инспекторша из Харбина — Шеффер Эльза Карловна, германского рождения, по линии Красного Креста. Смотрела пункт, ушла довольной. Сказала, что аккуратнее у нас в апреле было только под Янтаем. Я не знала, что под Янтаем у кого-то аккуратнее. Спросила — Шеффер ответила: у Курапова в санитарной батальона капитана Волкова, инспекция прошлая, по её записям. Я никому не сказала.

Карандаш у меня ещё на четыре недели; вчера купила в лавке у вокзала на запас. Бумагу взяла из пункта; простите. Эта формула «не благодарят» работает в одну сторону. В другую — за бумагу сейчас не извиняюсь. Верну, когда у нас в Харбине будет.

Н. Берсенева'.

Прочитал один раз. Второй — медленнее. На фразе про Карпунина задержался на полсекунды. На фразе про Эльзу Карловну — тоже на полсекунды. На «не пишу больше об этом» — задержался без счёта, не на секунду и не на две, а на тот промежуток, в который к нему в голову встроилось внутреннее замечание: Берсенева в коротком листе писала не короче, чем в длинном. Она писала иначе. Длинный был о пункте. Этот — о бумаге, о которой не благодарят. Из её карандаша вышла мерка: у Курапова — аккуратнее, и эту мерку она передавала не для гордости, а как способ, по которому она узнавала Волкова через чужой госпитальный отчёт.

Сложил по сгибам. Опустил в жестянку под левой ключицей — одиннадцатым по счёту с весны. Под левой ключицей: иконка на отдельной полке, пятая нота прохладная. В эту минуту она не отозвалась. Под правой — ровно.

Аскинадзе с папкой у входа ждал, не вошёл. Волков произнёс одно слово: ответ. Аскинадзе подал лист простой писчей, как у неё, и карандаш свой — тонкий. Текст:

«Наталья Дмитриевна. По двадцати — у нас тоже без перемен. По Карпунину — спасибо за Никольского. По Софье Васильевне — Анна Игнатьевна передала; знаю. По Шеффер — спасибо, что промолчали. По бумаге — Вы у себя её одолжили; верните, когда у Вас в Харбине будет. У меня июнь начался без особого распоряжения; пятый ряд проволоки заложен третьего числа; об инспекциях не извещают. — Капитан Волков».

Сложил по тем же сгибам, что и она. Конверта не было. У Соломатина была своя тонкая белая нитка, какую Аскинадзе нашёл в обозной шкатулке две недели назад. Аскинадзе подал. Перевязал в один узел. Соломатин в час ровно встал у двуколки. Лист принял в руку, не на колено. Сказал прежнее:

— От Натальи Дмитриевны до воскресенья — рабочее. Если будет — на воскресенье через посыльного, не своим рейсом.

— Если будет, — ответил Волков, и двуколка пошла. Пыль за ней шла прямо, не уходя к канаве, оттого что воздух стоял.

В половине второго к палатке подошёл Огнев. Не за кружкой — без надобности. Сегодня у него в правой руке, между большим пальцем и согнутым средним, был тонкий сложенный листок: не больше телеграфного, светло-серый, без печати.

— Господин капитан. От Аввакумова мне — вчера вечером. Через одного нашего обозного, который из Янтая возил жесть. Я не открывал. Свёрнут как был, как мне сунули. Сунули открыто, не в конверте; так у них в этом конце канала.

Волков взял. Бумажка маленькая, в три сложения. Развернул на столе. Почерк не Кондратенко. Почерк ровный, тонкий, с лёгким наклоном вправо, привычный к точным линиям: чертёжный карандаш, рука инженера. Семь строк:

'Капитану В. через А. — Р.

В Петербурге Ваша бумага по апрелю восьмого легла в стол, который у нас называется «на холодный ход». Это работа: пройдёт. К «к работе» пометка не подойдёт до осени. Что собирается у Вас на лето — пишите тем же путём, не торопитесь. Кондратенко в среду был на ногах три часа подряд: для него это четыре дня жизни в одной среде. У меня к Вам один вопрос: на пятом ряду проволоки Вы по чужой батальонной мерке ставите или по своей? Если по своей — мерку отдельной строкой. Приберу.

К работе. Р.'

Прочёл один раз. Второй — медленнее. «Р.» — Рашевский. Сергей Александрович. Карандаш заточенный с обеих сторон в апрельском купе Кондратенко. Та же рука, что в Артуре правила листы без чина и без жалобы. Эта же рука сейчас держит лист в Петербурге, куда осенью пойдёт записка. «К работе» — старая мартовская формула Кондратенко, переписанная Рашевским и пришедшая обратной дорогой. У Кондратенко в марте она прозвучала один раз. У Рашевского сейчас стояла как подпись.

Волков сложил листок по тем же сгибам. В жестянку не положил: не туда. В обычное дело распоряжений — тоже не туда. Положил в тонкую папку без надписи под журналом и под папкой «гряда, май», рядом с записками Засекина с тремя чертами, листом из восьми строк и тетрадью имён. Восьмая строка лежала плотно. Сегодня — лежала плотно с соседством: со строкой Рашевского о холодном ходе.

— Тихон Савельич. К Аввакумову — через тот же конец канала. Лист в три строки: «По пятому ряду — своя мерка. Колья шесть восьмых в землю, проволока трёхрядная скрутка, четыре колышка между большими, на излёте — стопор-сосна. Возрастные ленты на третьем колене переразвели в апреле; описание прибрано у меня. — В.»

— «Прибрано у меня. — В.» Понял.

Огнев расправил один ус, не другой. Жест сегодня имел другой вес — не выходного, а рабочего «пошло обратно». Пошёл к выходу. У выхода Волков добавил: двенадцать лент Ржевскому, у обоза в апреле просили, не пришли.

— Не пришли. Спросите.