Внутри лежало два листа. Первый — общий для дивизии: «О приведении участка 1-й В.-Сиб. стр. дивизии к новой линии позиционной обороны на правом берегу Тайцзыхэ». Рабочая готовность — двадцать седьмое июня. Окончательная — первое июля. Японцы за рекой закрепляются у себя; русские — у себя. Между — поле, проволока, связь, наблюдение. Сроки даются на три недели.

Второй — конкретный, для 24-го В.-Сиб. стр. полка, для отдельного штурмового батальона капитана Волкова, для 17-го В.-Сиб. стр. полка. По батальону Волкова — пять пунктов: пятый ряд проволоки по фронту батальона; телефонная связь с правым и левым соседями через свой узел; перенос одной трёхдюймовки на восемьдесят шагов влево для перекрёстного огня по подходу к мосту; санитарный пункт стационарный, не выездной, в полуверсте за второй кухней; стрелковые упражнения по обычному распорядку с расходом не свыше восемнадцати обойм на роту в неделю.

Распоряжение шло за подписью Якубовича — вторая в июне, четвёртая в сезоне с двадцать первого апреля. Заславский расписался ниже, рука на полстроки длиннее обычного, как первого числа — но это могло быть просто другое перо.

Волков прочёл оба листа. «Новая линия» — слова в распоряжении. Это не отход и не выдвижение, это закрепление того, что есть, в новом узоре проволоки, кабеля и стационарных мест. У такого распоряжения был бы один смысл, если бы за ним стояла подготовка к удару, и другой — если бы за ним стояло удержание. По всем меркам июня за ним стояло удержание.

Калачёв вошёл с журналом утренней, Аскинадзе — со старой папкой «гряда, май» и со второй серой обложкой, на которой с первого июня заглавия не было.

— Распорядок выполняется. У Курапова на двадцать одновременно — пусто, четвёртый день. По Лаояну, если верить последней записке Анны Игнатьевны, начинается девятнадцатый. Свиридов — четвёртый ряд весь стоит с понедельника, пятый не начинал, ждал распоряжения. Ржевский кабель свой проверял утром, обещал зайти к десяти. Кравченко через четвёртую роту передал: Бортов вчера у Курапова на разгрузке с семи до девяти, с Долгушиным; в третий раз с шестого числа.

Волков подал Аскинадзе второй лист. Аскинадзе прочёл, поднял глаза не до конца — куда-то к гвоздю на левой стойке, и опустил.

— Половина этого в уставе не значится, — Аскинадзе вспомнил формулу Ржевского из апреля по случаю; от Ржевского эту фразу он слышал лично один раз. — Санитарный пункт стационарный — значится. Кабель — у Ржевского по плечу.

— Лист положите. К Ржевскому пойду сам, как зайдёт.

Аскинадзе папку «гряда, май» подвинул чуть в сторону. Серую новую обложку — поверх. Между ними лежал журнал. Тонкая папка без надписи под журналом — там же, где была с пятого мая: лист из восьми строк, записки Засекина с тремя чертами, бумага благодарности 24-го от двенадцатого мая, тетрадь имён в одну строку. Восьмая строка сегодня лежала плотно.

В половине десятого Ржевский вошёл в палатку. Сапоги мокрые от росы — он шёл от своей позиции через гаолян по короткой тропе. На левом плече ремень полевой сумки. У пояса записная книжка в чёрном переплёте. Карандаш в правой руке, заточенный с обеих сторон — рабочая ржевская мерка с апреля, без перемен.

— Дмитрий Алексеевич. К Вам по бумаге и не по бумаге.

— Сначала по бумаге, — ответил Волков, и Ржевский сел не сразу: сначала осмотрел стол, на котором лежал второй лист, и подвинул табурет на полшага вправо, чтобы видеть лист с одной стороны.

— Пятый ряд — Свиридов сделает. Кабель — у меня двести аршин рабочих, ещё триста надо. Один колодец батареи на левом фланге сел по сухой жиле; пайки хватит, провода — нет. Я в Янтай записку послал утром: там у обозного телефонной части прошлогодний моток лежит в десятой избе. Если отдадут — пойдёт. Если нет — у Огнева жесть на скрутки, заклею старый порванный, который кладовщик из штаба полка списал в апреле.

Волков отметил про себя: Ржевский о Янтае не как о расстоянии, а как о ресурсе.

— Перенос трёхдюймовки. На восемьдесят шагов влево.

— В вашей бумаге — восемьдесят. На моей бумаге, господин капитан, — семьдесят. Под углом в восемь шагов стоит сосна, которую за лето не уберут; японцы её на отметку взяли с того берега ещё в апреле. Я её сам отмерил вчера. Семьдесят — точка.

— Семьдесят, — повторил Волков.

— На бумаге у меня будет семьдесят, в Вашем рапорте — восемьдесят, как у штаба. Через две недели, когда придёт инспекция, найдут восемьдесят, обнаружат семьдесят, спросят.

— Спросят меня.

— И меня, и Вас. Я подготовлю бумагу.

— Подготовьте, — ответил Волков, и это была старая формула — «Подготовьте бумагу», ржевская, апрельская. Впервые после апреля услышал её в позиционном контексте, не в учебном.

— Тогда работаю, — Ржевский сел теперь полностью, карандаш достал, в книжке отметил два места. — По телефону с правым соседом — у меня в 24-м знакомый. Подпоручик Рябцев, артиллерист, у Засекина в полку. В прошлом году под Ляояном телефонил флажками — он работает. С левым в 17-м не знакомый, придётся через штаб полка. Через штаб полка я Якубовичу не пишу. Я и не предлагал. Через Аскинадзе и через бумагу с пометкой «оперативная связь, в порядке инициативы». Формула отработана.

— Отрабатывайте, — отозвался Волков, и Ржевский о Якубовиче упомянул и не упомянул в одной длинной фразе. Это было его умение: артиллерист, у которого штабная фамилия проходила сквозь телефонную сетку как обычная переменная, не задерживаясь. Карандаш положил так, что заточенный конец смотрел не на Волкова, а в стол.

— Не по бумаге, — сказал он, и Волков отозвался той же формулой: не по бумаге. — Я о пулемётной мерке. На второй пулемёт у узла — ленты. Сколько Вы по ним считаете запас, исходя из тех тысяч ста по подходящему.

— По вашему узлу запас на сутки — двенадцать лент. Через двенадцать — посыльный за лентами на склад у Кравченко.

— За двенадцать. Это считается на бой. На удержание считается на трое суток.

— На трое — тридцать шесть.

— На трое — тридцать шесть. У меня двадцать четыре по верхней полке. Я просил Огнева в апреле — двенадцать не пришли. Огнев тогда сказал — у обоза не были. Я с того момента не спрашивал.

— Спросите снова. Через Огнева. Сегодня.

Ржевский в книжке записал тонкой строкой: «12 лент — Огнев — спросить». Волков отметил себе — первое за месяц с лишним движение, требующее от Огнева не носить кофейник, а двенадцать пулемётных лент.

— К двадцать седьмому, господин капитан?

— К двадцать седьмому — рабочая. К первому июля — окончательная.

— К двадцать седьмому сделаю двое из трёх. К первому — все. Если кабель отдадут. Если не отдадут — два из трёх и старый порванный заклеенный. Слышимости будет процентов восемьдесят. На удержание хватит.

— Хватит.

Ржевский встал, сапоги слегка скрипели — кожа подсохла в палатке, — поднял руку к фуражке. У него «господин капитан» проходило коротко, без растяжки на «о», как у артиллериста, у которого срок службы дольше обращения. Не строевая формула, а отметка времени. Вышел.

Аскинадзе у входа за маленьким столиком слышал. На полях журнала поставил тонкую галочку — но не против «Ржевского», а против «телефона». Это было ещё одно местонахождение для галочки, не прежнее. К полудню Свиридов начал пятый ряд по западному краю — на той же полосе, где в среду закончил четвёртый. Колышки шли по росе. Тонкие японские болты на новые колья пока не приходили; пятый ряд ставился на простых. Старая ерёминская отвёртка с переделанным концом лежала у Огнева в холщовой сумке второй неделей; не доставалась, оттого что японская гайка на колышках в это утро не понадобилась.

К концу дня в палатке у Волкова на столе лежало то же, что вчера, и сверху — два листа дивизионного распоряжения, переложенные Аскинадзе во вторую серую обложку без надписи. Распоряжение в обычное дело Волков не положил; положил во вторую серую обложку. Аскинадзе на полях обложки в правом нижнем углу не написал ничего — рано.

Соломатин приехал в обычное время в четверг девятого числа, около полудня. Лошади шли быстрее обычного только на третьей версте; на пятой — спокойнее. Свежая четвёрка стояла у моста ещё со вчерашнего вечера, и Соломатин ею не воспользовался — пошёл со своими, оттого что предпочитал ход, в котором лошадь под ним рабочая, а не доставленная. Слез по-своему: придержал поводья, опустился на обе ноги одновременно, и только после этого поднял руку к фуражке.