— Дмитрий Алексеевич.

— Анна Игнатьевна.

Она ему руки не подала. На пункте руки сёстры не подают — у них руки в работе, в карболке, в крови, в воде. Это было правилом, и Волков его знал.

— Наталья Дмитриевна — в шатре с Карпуниным. Он жив. Сегодня третий день после ночи, когда мы думали — нет. С утра температура — тридцать семь и две.

— Это много.

— Это много.

Анна Игнатьевна не уточнила, в какую сторону «много». Это было ясно по интонации.

— Доктор Никольский — на втором столе. Сегодня — Иван Денисович там с шести утра. У нас — третья за неделю смена прихода тяжёлых, не от вас. От двадцать четвёртого, от шестнадцатого, и сегодня утром четверо со станции от санитарного поезда, обратной дорогой.

— Обратной дорогой.

— Их везли в Харбин, ваше благородие. На полпути одному стало плохо — перевозить дальше нельзя, всех четверых сняли с поезда, отправили обратно. Сейчас у нас. Это — вне списка.

— Это — рабочая нагрузка.

— Это — уже не рабочая нагрузка, Дмитрий Алексеевич. Это шестое за десять дней «не из списка». У нас на семьдесят два часа — двадцать одновременно. Третий раз. Со среды.

Третий, отметил Волков. Берсенева в записке писала «дважды». Со среды до сегодняшнего вторника прошло шесть суток, и за эти шесть суток у них было ещё одно «двадцать одновременно». Это и есть — третий.

— Где разместить наших четверых.

— В шатре для лёгких. Там сегодня шестеро сидячих, ходячих, вашим место есть. Я их положу у западной стены. Курапову и Долгушину пакет на отправку Софье Васильевне в четыре утра в среду — я сейчас передам через ездового.

— Хорошо.

Анна Игнатьевна перевела глаза ему за плечо.

— Дмитрий Алексеевич.

— Да.

— Софья Васильевна сегодня — здесь, не на станции. С девяти утра. Принимает наших же четверых утренних, которые с обратной дороги. К вечеру вернётся в санитарный поезд. Хотите её увидеть — это там, у второго стола, через перевязочную.

Волков отметил это про себя.

— Хорошо. Спасибо, Анна Игнатьевна. Когда у Натальи Дмитриевны будет время — передайте.

— Передам.

Анна Игнатьевна не сказала «через сколько». Это правильно: время у Натальи Дмитриевны на пункте измерялось не часами и не минутами, а количеством столов между текущей и следующей перевязкой. Волков это знал.

Он отпустил Аскинадзе с Кураповым и Долгушиным к шатру для лёгких. Огнева — к Анне Игнатьевне в распоряжение. Сам пошёл за перевязочную — там, у второго стола, должна была быть Софья Васильевна.

Софья Васильевна Карпова — это её фамилию Волков узнал не от Соломатина и не от Берсеневой, а сегодня здесь, у второго стола, где на короткой деревянной табличке с краю стола, между двумя жестяными чашками с настоянной карболкой, было рукой Никольского написано «С. В. Карпова, ст. сестра милосердия санитарного поезда» — потому что Никольский подписывал работу за столом за обоих, кто работал.

Она была невысокого роста, плотная, не молодая — лет сорок пять, может, сорок семь. Платок повязан низко на лоб. Лицо широкое, без украшений; глаза серые, не очень светлые, привыкшие смотреть в глубину раны, а не в лицо. Голос — низкий, негромкий, не из тех, которые слышно с двадцати шагов; этот слышен с трёх и больше не нужно.

Она стояла у стола, держала ладонью марлю на правом подреберье у нижнего чина, лежавшего на столе, и говорила Никольскому через стол — короткие слова, которые Волков не разобрал по голосу, потому что подходил с пятнадцати шагов. По шагам он вышел к её спине.

Никольский его увидел первым — поднял глаза от стола, коротким движением головы — в сторону Софьи Васильевны: «погодите минуту».

Волков остановился. Подождал.

Софья Васильевна закончила движение — медленно, не отнимая руки до того, как Никольский переменил инструмент. Только тогда она ладонь отняла, обтёрла её о фартук, повернулась.

— Капитан.

— Софья Васильевна.

Она встретила его взгляд прямо, без удивления и без особенного интереса. Как смотрит человек, которому представили нового, но кого она и так знала по работе через бумагу две недели.

— Соломатин про вас говорил, — сказала она. — Я думала, вы выше ростом.

— Это часто думают.

— А вы — выше духом, чем ростом. Это тоже видно сразу.

— Спасибо.

Она не улыбнулась. Это было не комплимент в привычном смысле. Это была мерка — она его измерила сразу, как Никольский измеряет рану до того, как взять инструмент.

— Что вы хотели, капитан.

— Я хотел сказать спасибо. За двадцать одновременно — тогда, в воскресенье первого. И за то, что вы сегодня здесь, а не на поезде.

Она наклонила голову — короткой кивком, не словесным.

— Двадцать одновременно — это не моё, капитан. Это Натальи Дмитриевны и Анны Игнатьевны. Я была уже на станции. Когда я получила список, я подняла поезд на час раньше, чтобы шестерых ваших тяжёлых не везти в обычной очереди. Это — да. Это — моё.

— Спасибо.

— Не за что. У меня сын был офицером в Ляодуне в марте. Не ваш батальон. Соседский. Я не знаю, где он сейчас. Если узнаю плохое — я хотела бы, чтобы кто-то ему сделал то, что я делаю вашим. Это — тоже мерка, не комплимент.

Волков задержал глаза на ней дольше, чем нужно по приличию. Софья Васильевна в это время пошевелила ладонью у фартука — она всегда чувствовала, когда смотрят дольше нужного, и это её не смущало.

— Софья Васильевна, — сказал Волков. — Если когда-нибудь у нас будет повод собрать в одну телеграмму от моего батальона — не от меня лично — слово благодарности санитарному поезду, я вас попрошу разрешения её отправить. Не сейчас. Потом.

— Когда захотите. Я бумагу приму. Только не пишите «героические сёстры». Я этого слова не люблю.

— Не напишу.

— И не пишите «в трудный час». Это тоже.

— Не напишу.

— Тогда — пишите.

Она протянула ему ладонь. Не для рукопожатия — она держала ладонь так, как держит работающая сестра, когда снимает с неё марлю и должна показать, что рука чистая. Волков тронул кончиками пальцев — это был тот вид жеста, который у Софьи Васильевны заменял рукопожатие. Никольский за столом отметил это — тоже коротким кивком — и вернулся к работе.

Волков пошёл от стола обратно. У выхода из перевязочной обернулся. Софья Васильевна уже стояла у стола, склонившись к Никольскому, и снова не было слышно слов.

Это была шестая сестра милосердия, имя и фамилию которой Волков уносил с собой из этой войны. Из Артура — Берсенева, Анна Игнатьевна, две полевые сестры, у которых имена Волков забыл к маю по чести. Из Лаояна — Берсенева снова, Анна Игнатьевна снова, и теперь — Софья Васильевна Карпова.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота — на отдельной полке. Отозвалась ли она на «у меня сын был офицером в Ляодуне в марте» — Волков не успел заметить. Он успел заметить только то, что после этих слов у него в правой ладони на короткое мгновение стало холоднее, и потом — снова обычно.

В шатёр для тяжёлых Волков вошёл около двенадцати.

Берсенева была у Карпунина. У неё было в руке маленькое блюдце, в нём — кусочек льда, нет, не лёд: кусок камеди, размоченной в воде, который кладут на запёкшиеся губы умирающим, и более тяжелым раненым с большой потерей крови. Карпунин — рябой, чёрный, с глубоко запавшими глазами, дышал через приоткрытый рот, медленно. На правой щеке у него лежала тень, у левой — свет от керосиновой лампы.

Берсенева увидела Волкова — поднялась со скамьи у его носилок, не быстро, но и не медленно. Подошла к нему до середины шатра. Они встретились между двумя рядами — справа лежали те, кто на третьи сутки, слева — те, кого привезли утром.

— Дмитрий Алексеевич.

— Наталья Дмитриевна.

Она встретила его глазами. Светлая прядь у виска — та самая, что в апреле — была сегодня заколота туже. Не из укоризны — из того, что сегодня она работала с шести утра и волосы успела убрать туже, чем обычно убирают перед зеркалом.