— Огневу — нет.

— Тогда я её оставлю у себя до конца недели. С болтами на проволоке у меня будет работа: они второго ряда у нас старые, под японский тонкий профиль, я их заменю на наши обычные. К пятнице.

— Оставляйте.

Свиридов наклонил голову коротко, по-сапёрски.

Когда Свиридов ушёл, Аскинадзе сложил схему вдвое, потом вчетверо, потом убрал в свою кожаную папку.

— Ваше благородие. Свиридов сегодня впервые сказал «если позволите».

— Знаю.

— Раньше он говорил — «мне надо».

— Знаю.

Это была мерка. Не для журнала.

В полдень тела двенадцати — одиннадцать наших, один шестнадцатого, попавший по ошибке в ту же команду из-за общей цепочки сноса с гребня, потом отделённый — спустили в подножие. Команду шестнадцатого отдал капитан 3-й роты 2-го батальона шестнадцатого, которого Волков второй раз услышал по фамилии и второй раз не запомнил. Не из неуважения. От двух дней без сна и от всех прочих фамилий, которые сегодня пришлось держать в памяти.

Тела принесли на четырёх повозках — двумя ходками. Калачёв был у первой повозки. Он не садился, он стоял рядом с возницей, пока возница вёл лошадь шагом по размокшей дороге, и шёл рядом с повозкой все полторы версты от подножия до исходного.

Когда повозки въехали в исходный, Огнев подошёл к Волкову и стал слева, как стоят денщики при командире на похоронах, не близко и не далеко.

— Ваше благородие.

— Тихон Савельич.

— Священника на сегодня — нет. Полковой ушёл к тяжёлым в Лаоян ещё в воскресенье. Засекин обещал прислать своего на третье, к утру.

— Хорошо.

— До пятницы — тела в холодной землянке у второй кухни. Я распорядился. Шестов проверил — сухо. Льдины не нужны, погода нынче слабая.

— Хорошо.

Огнев помолчал. У него на правом усе была капля от утреннего дождя, он её не снял.

— Ваше благородие. Тимошкин — у меня у Аввакумова в харбинской записке есть. Он у нас в санитарной с двадцать пятого. Я о нём писал в прошлый четверг как о подноске Перегуда. Аввакумов передаст.

— Тимошкина — в общую запись с остальными. Без разделения по дате.

— Слушаюсь.

В полтретьего к Волкову пришёл подпрапорщик из шестнадцатого с пакетом от штаба своего полка: общая команда захоронения утром третьего мая, за околицей села Кудяйцзы, общий ров, двадцать три тела — двенадцать с гребня шестнадцатого, одиннадцать наших. Время: десять утра. Священник — отец Феофан, шестнадцатого полка, обещал на месте.

Волков подписал. Обычной размашистой «В.», как подписывал журнал.

Аскинадзе подшил пакет в дело. В его кожаной папке за неделю стало две папки: одна тонкая, та что носит при себе всегда, и вторая толстая — в палатке, под журналом, с подписью карандашом «гряда, май».

Под журналом, в той же стопке, лежала тонкая папка без надписи. В ней — лист.

Волков поднял журнал, поднял толстую папку, под ней — тонкую. Открыл. Лист с восемью строками. Прочёл сверху вниз, не задерживаясь. Закрыл. Положил обратно. Журнал на место.

Этого хватало.

Третьего мая утром, в десять, у общего рва за околицей Кудяйцзы отец Феофан, маленький, с очень белой бородой, не тронутой работой и непогодой, как у тех священников, что ходят редко, потому что в них стесняются, прочёл по чину то, что положено по чину. Двадцать три тела были в общем порядке: своих к своим — то есть наши одиннадцать к одиннадцати, шестнадцатого двенадцать к двенадцати, ров на двадцать три, в один слой, без второго.

Отец Феофан имена прочёл. Он читал по бумаге Аскинадзе и по бумаге адъютанта Засекина, не сбился ни разу, на Тимошкине поднял глаза — быстро — и опустил обратно. На Тимошкине Дебогорий-Мокриевич стоял очень прямо. Перегуд стоял прямее обычного. Ни тот, ни другой не говорили.

Когда чин закончился, Огнев — у него была в руках своя шашка, он держал её рукоятью вниз, как полагается на похоронах нижних чинов, — провёл свободной рукой по правому усу, потом по левому. Не для приличия. Для того, чтобы рукам было что сделать.

Они вернулись в исходный к двенадцати.

Соломатин подошёл около часу. Двуколка его стояла с того берега Тайцзыхэ, у моста; сам он перешёл мост пешком, в шинели не казачьей, а пехотной, с того берега — потому что, как он объяснил Аскинадзе, лошадей в эту сырь по новому разу гнать не хотел. В шинели пехотной он шёл медленнее обычного.

— Ваше благородие.

— Александр Парфёнович.

Соломатин ничего из руки не вынул сразу. Он глянул в палатку — позвал ли его Волков внутрь, или будет говорить наружу. Волков пригласил внутрь.

В палатке Соломатин снял фуражку, белый верх её — тот же угольный окружок в околыше, что и в прошлую неделю — положил на стол сбоку. Из бокового кармана достал пакет: обычный, серый, без печати, с надписью карандашом «капитану В.».

— От Натальи Дмитриевны. Лично передала вчера к вечеру в Лаояне. Просила без задержки, потому что я во вторник шёл — сегодня, и сегодня — её первая возможность.

— Спасибо, Александр Парфёнович.

Волков пакет не вскрыл. Положил на стол, под журнал — туда, где лежала тонкая папка.

— Александр Парфёнович. Что у Натальи Дмитриевны.

Соломатин помолчал. Не из неуважения, а взвешивая, что скажет.

— Сёмин и Лопатин — да. Сёмин в ночь на воскресенье, Лопатин в ночь на понедельник. Карпунин — пока жив. Иванов — нет, в понедельник к вечеру. Карпунин на сегодняшнее утро дышит, температура спала с тридцати девяти до тридцати восьми, Никольский говорит — сорок восемь часов решат.

— Двадцать четыре уже прошли.

— Двадцать четыре прошли, ваше благородие.

— Софья Васильевна.

— Софья Васильевна шестерых тяжёлых — не наших, общих с двадцать четвёртым полком — берёт в санитарный поезд завтра, в четверг. На пять часов утра. Я за ними завтра не пойду — пойдёт казак из её распоряжения. Пакгауз даст лошадей.

— Из наших — кто.

— Из наших — четверо лёгких ходячих к четвергу могут быть отправлены в Харбин на лечение, если Никольский подпишет. Ваш лазарет — не дальше Лаояна. Из Харбина обратно — недель через шесть, если до того не поправятся. А поправятся — раньше.

— Хорошо.

Соломатин держал глаза на столе, не на Волкове. У него на левом виске был тонкий шрам, не свежий — годовой, может, двухлетний — Волков заметил его в первый раз, потому что в первый раз сидел с Соломатиным напротив через стол.

— Ваше благородие. Если позволите. Одно слово.

— Говорите.

— Наталья Дмитриевна вашу записку прочла при мне. Она — не из тех, кто читает при подателе. А эту прочла. И мне сказала вчера так: «В четверг будет ответ. Если можете завтра не уезжать в три, а в четыре — привезу. Не могу — отдам Анне Игнатьевне». Я могу уехать в четыре, ваше благородие. Я и уехал в четыре. Привёз сегодня.

— Спасибо, Александр Парфёнович.

— Не благодарите. Это работа.

Соломатин надел фуражку. У выхода обернулся, как обернулся утром Долгушин, и выпрямился.

— Ваше благородие. Анна Игнатьевна просила добавить устно — Никольский держит Карпунина на втором столе, как держал Колпакова в субботу. Если её слово что-то для вас значит.

— Значит. Спасибо.

— Слушаюсь.

Соломатин вышел.

Аскинадзе глянул на пакет под журналом. Не вопросительно — отметил.

— Поручик. Идите. До вечернего обхода.

— Слушаюсь.

Аскинадзе вышел.

Волков подождал, пока шаги Аскинадзе стихнут за палаткой. Достал пакет, развернул. Внутри — один лист серой почтовой бумаги, харбинской, той же, что и его собственная. На листе — короткой ровной рукой, химическим карандашом:

Дмитрий Алексеевич!

Записку Вашу получила вчера. Прохорова приняли последним из тяжёлых — это было правильно по очереди работы. Сапоги стоят у моего стола; я их увижу каждый день, пока не уберут. Не убирают, потому что я не велю.

Сёмина и Лопатина не довезли — Лопатина довезли, но он умер в ночь на понедельник. Карпунин — пока жив. Иванов — нет.