Аскинадзе подошёл к Волкову.

— Ваше благородие. Батальон в строю. Шестьсот девять нижних чинов, восемнадцать офицеров. Штатно.

Волков обвёл колонну глазами, повернулся к Аскинадзе.

— Половина батальона, — сказал он, не глуше и не громче, чем сказал бы в журнале, — пойдёт сегодня в работу впервые. Вы знаете это лучше меня. Поручик, идите со второй ротой.

— Со второй, не с батальоном?

— Со второй. До исходного. На исходном — ко мне.

— Так точно.

Это было первое, что Волков сказал из «половины батальона» вслух — не Кондратенко, не Григоровичу, не себе на лист, а офицеру, который слышит; и сказал так, как говорят то, что давно хотели сказать, но ждали места, где это будет работой, а не признанием. Место подвернулось как раз сейчас, и Волков потратил его экономно.

— Огнев. Гасите фонарь. Колонна — марш.

Огнев загасил фитиль ладонью, не дунул.

Темнота легла плотнее.

Колонна вышла со станции в две тридцать.

Дорога от Янтая до Кудяйцзы — шесть с половиной вёрст по прямой, восемь по дороге, потому что дорога обходит низину с гнилой водой и крюком сворачивает к каменному мосту через Тайцзыхэ. Ночью по ней не ходили обозы; один раз, из третьей роты, нижний чин зацепился носком сапога за камень — и не упал, потому что подносчик его в той же тройке успел подставить плечо. Перегуд это видел, не сказал.

В половине четвёртого мост остался позади.

Огнев шёл рядом с Волковым на правой, нёс шашку — не Волкова, свою, без рукояти, штатной казённой работы. Волковскую шашку Волков нёс сам. Запасной кофейник Огнев тоже нёс сам, в холщовой сумке через плечо, поверх скатанной шинели; кофейник звенел чуть, на втором версте Огнев подоткнул его тряпкой, перестал звенеть.

— Ваше благородие.

— Что, Тихон Савельич.

— Свиридов в Артуре говорил мне, помните, — на проволоке цепляться надо ногтем, а не пальцем. Я тогда не понял.

— Сейчас понимаете?

— Сейчас. Ноготь — он короче пальца; на проволоку садится сверху, не сбоку; крови меньше, и не висишь.

— Сейчас отдадите Свиридову — пускай отдаст по сапёрам.

— Я сказал. Перед выходом.

— Хорошо.

Они помолчали.

— Ваше благородие, — сказал Огнев ещё тише, — я в Артуре, на Высокой, в ноябре, у меня под рукой был один. Высокий. Молодой. С Тверской. Он ничего не сказал перед тем — просто пошёл и не вернулся. Я его не знал. Помню, что был. Сейчас — у нас тоже один. С Тверской.

— Тихон Савельич.

— Да, ваше благородие.

— Идите тише.

— Слушаюсь.

Они пошли тише.

К пяти часам колонна подошла к гряде. Гряда — три невысокие сопки, расставленные подковой, в подкове — кумирня, а перед кумирней — ровное поле, вытоптанное китайскими волами в обычные годы, а в этом — никем; китайцев в эту весну в Кудяйцзы не было.

На гребне средней сопки Свиридов встретил голову колонны без слов. У Свиридова за поясом висели ножницы для проволоки — те самые, ерёминские, с отвёрткой, переделанной под выкручивание японских тонких болтов; отвёртку он на эту ночь оставил Волкову в кармане шинели по уговору. Ножниц было трое. Сапёры — двенадцать. Кольев — связка двадцать четыре, к колонне приведены не все: восемнадцать; шесть Свиридов оставил у моста на третьей повозке, с расчётом: если пойдёт первая волна и сорвётся проход — будет чем достроить.

— Высокая? — сказал Волков негромко.

— Пятьсот шагов. Передний скат пологий, задний крутой. Японцы — сверху и слева; справа их видно с подножия, окопов на гребне не видно, но они там. Проволока в три ряда, два ряда — старые, один — свежий, по ночному звуку: ставили вчера вечером.

— Сколько?

— Часов до двух — стучали. С двух — тихо.

Волков кивнул.

Кивнул впервые за ночь — и этот один раз поставил себе на счёт.

— Свиридов. С двенадцатью — впереди. К проволоке вы выходите в половине шестого. Резать с правого края, к центру не идти, оставляйте центр чистым, чтобы японцы не видели направления прохода. Ножницы — в три места. Колья выдёргивать ножом, не пилить.

— Слушаюсь.

— Если в проходе вас увидят — мы вас прикроем со второй. Если нет — мы пойдём через ваш проход в шесть с минутой.

— Понял.

Свиридов ушёл вперёд тёмным шагом. С ним — двенадцать, в отдельной колонне по двое. Огнев глянул им вслед, перекрестился — не широко, маленьким крестиком у груди, как крестятся, когда не хотят, чтобы кто-нибудь ещё заметил, а заметили все, кто стоял ближе двух шагов.

— Тихон Савельич.

— Что, ваше благородие.

— Не за себя крестите.

— Не за себя.

— И не за меня.

— И не за вас.

— Понятно.

Огнев не ответил.

В половине шестого начала проступать темнота.

Это всегда так — ночь не уходит сразу, а сначала становится не чёрной, а тёмно-серой; в этой серости можно различить ствол ружья, но не лицо человека рядом; а потом серость садится в землю, и в небе сначала появляется один край, тот, к которому пойдёт солнце, и ждать остаётся четверть часа.

Ржевский с закрытой позиции послал четыре пристрелочных выстрела в три тридцать пять — пристрелял по карте, не по противнику; японцы тогда ещё не знали, что по ним пристреляли, потому что снаряды легли пустые, в четырёхстах шагах ниже их окопов, и в темноте японцы решили, что русские бьют не сюда. Ржевский на это и рассчитывал.

В пять сорок Ржевский начал работу.

Связь была телефонная — те же триста пятьдесят аршин с пятнадцатого числа; шла от наблюдательного пункта Волкова на гребне средней сопки до первой трёхдюймовки в двух с половиной вёрстах. У второй и у третьей провода не хватило; работали по флажкам через корректировщика у первой. Корректировщиком был тот самый поручик, имя-отчество которого Волков ещё не сложил, — Волков узнал теперь его имя с первого голоса в трубку: «Шестов. С первой. Готов.» Шестов, значит. Волков вспомнил Шестова на разводе третьего апреля — длинноногого, в очках, который тогда на бумагу сказал «к концу дня. Не сейчас.»; и подумал, что у Шестова на этой ночи будет своя проверка, не такая, как у Аскинадзе, и всё-таки своя.

— Шестов. Бьём по верхнему скату, отметка ноль на гребне сопки, отметка минус один — на проволоку, минус два — на подножие. Бить по два снаряда, через ноль на минус один на минус два. Перерыв — десять секунд.

— Ноль — минус один — минус два, по два, перерыв десять. Так точно.

Пушки начали работу.

Это был тот самый случай, когда артиллерия с закрытых позиций в первый раз для большинства этих солдат показала, что она такое: в темноте за спиной — глухой удар, плотный, без вспышки; через две секунды — над головой свист, сначала далёкий, потом близкий; через секунду — на том скате, далеко впереди, серый куст разрыва, без огня, потому что свет ещё не проступил. И — пауза. В паузе тихо, как было до выстрела; тишина в паузе была тяжелее тишины до начала.

Свиридов в эту минуту был в проволоке.

Свиридов вырезал две дыры с правого края, между старыми рядами, и одну дыру в свежем; ему помогали двое сапёров — других имён в эту ночь Волков не успел запомнить, имена обещал спросить после, если сапёры вернутся; к двум из двенадцати это «после» не успело.

В пять пятьдесят пять, когда у Шестова прошло третье ноль-минус один-минус два, японцы поняли, что бьют по ним.

С японского гребня послышался свисток.

— Свиридов, — сказал Волков в трубку телефонную, хотя Свиридов был не на том конце. Поправил себя. — Шестов. Свиридова видите?

— Вижу. У свежего ряда.

— На минус один не бить. Один в долине. Только ноль и минус два. Ноль — два, минус два — два. Перерыв пять.

— Так точно.

— Двадцать четвёртый стрелковый — пошёл?

— Пошёл, — сказал Шестов. — С правого подножия. По двум ротам цепями.

— Видим. Спасибо.

Свиридов вернулся в шесть.

Он вернулся со всеми, кроме двух. Один остался у свежего ряда — пуля от первого японского залпа, в шею, навылет, без крика; имя — Захаров, рядовой, четвёртая рота, пятое отделение; имя Волков узнал от Свиридова прямо в окопчике у трубки. Второй остался у нижнего ряда, тоже без крика, шрапнельным осколком в висок; имя — Шурышев, рядовой, шестая рота. Свиридов сказал имена один раз, сухо, как Берсенева сказала бы у списка; Волков повторил оба, чтобы запомнить.