Калачёв стоял перед строем, и его каменное ровное лицо в наряде было таким же, каким Волков видел его впервые два дня назад: ровно вытянутая шея, борода влажная от пара, руки опущены чуть жёстче, чем требовал устав.

— Батальон! Смирно!

Голос Калачёва шёл по плацу не громче ружейного выстрела на воздухе: ровно, плотно, без напора в верхних нотах. По строю прошла короткая волна — спины подобрались.

— Господа офицеры! Командир батальона.

Калачёв сделал три шага в сторону, освобождая место. Волков вышел вперёд. Снял перчатку с правой руки. Перчатку держала левая.

— Господа. С сегодняшнего числа батальон переходит на учебный режим. Полный приказ — к среде; короткая выписка — к полудню. До среды все занятия — по уже размеченному распорядку. Кто не понял своего шатра — спросит у фельдфебеля Калачёва или у поручика Аскинадзе. Все вопросы — до построения, не во время.

— Я знаю, что половина из вас — артурские. Я знаю, что половина из вас — не артурские. Я не намерен говорить артурским, что они уже всё знают, а не артурским — что им, мол, ещё учиться. Учиться будем все. И артурские в том числе.

Голос держался ровно.

— В Артуре мы делали вещи, которых в уставе не было. Здесь мы их делать будем тоже. Но прежде — я объясню, почему. И каждое из этих «почему» будет лежать у фельдфебеля Калачёва на бумаге.

Из строя кто-то — Волков краем глаза увидел тонкий подбородок и короткую ссадину на скуле — чуть приподнял голову. Долгушин. Лицо нового пополнения.

— Поручики Ткачёв, Мещерский — ваши роты со мной до девяти на учебной полосе. Поручик Воронин — пулемётная команда у себя; в десять — со мной. Поручик Ржевский — на батарее; в одиннадцать — со мной у вас. Господа фельдфебели и старшие унтеры — список построений и нарядов на сутки до среды у Калачёва к семи.

— Слушаюсь, — ответили из строя короткими голосами.

— Калачёв.

— По строю будет исполнено, ваше благородие.

— Разойтись.

К семи учебная полоса под плацем выглядела так, как Волков выправил её к концу третьей ночи: четыре земляных бруствера в длину сорок шагов; между ними — проходы; в конце полосы — заглублённый окопчик на одного с присыпом сверху; справа — проволочный заход в полтора зигзага, без доводки.

Свиридов стоял у проволоки. Невысокий, с короткими сильными руками; бородка тёмная, аккуратно подбритая; шинель — чужая по росту, рукав закатан до локтя на правой; в правой — короткий стальной кругляк длиной в пол-аршина, оструганный с одного конца под рукоять.

— Что у тебя, Свиридов?

— Ваше высокоблагородие, — Свиридов выпрямился; рука с кругляком пошла к боку — не уставно, а по привычке слесаря, — заход не доведён. По уставу его и не положено. По уставу ставится прямой ряд.

— Знаю, что не положено. Это ты у себя на участке поставил?

— Так точно. Сам ставил, сам с двумя нижними чинами. К утру третьего числа доделаю.

— Покажи.

Свиридов показал. Заход был сделан правильно: два угла под тупой к входному проходу, с разрывом в шаге двух с половиной, чтобы атакующий, идущий ночью или в дыму, в первой попытке проскочить — не проскочил. Волков, не наклоняясь, видел и второе, и третье — что Свиридов ставил колья не по линеечке, а так, чтобы проволока шла в три ряда, но на разной высоте: один — по колено, второй — по пояс, третий — на лицо.

— Где учился?

— Ваше высокоблагородие, на гражданской — у дядьки на путевом обходе по железной дороге. На службе — в Артуре, у вашего нижнего чина Бочарова на седьмой батарее. Бочаров погиб в декабре. — Свиридов сказал это ровно, как сказал бы про погоду.

— С сегодняшнего числа ты в сапёрный взвод. Старшим унтером — пока временно, до приказа. С приказом разберётся канцелярия.

Свиридов выпрямился ещё сильнее, и в этом единственном движении было всё, что подобает.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— И ещё, Свиридов. — Волков чуть понизил голос — не для тайны, а для рабочей точности. — Этот заход — не показ. Я хочу, чтобы у нас в батальоне было четыре таких на учебной полосе, по одному на роту, до субботы. И чтобы каждый — твоей рукой проверен. Если не успеешь — скажи в среду на разводе, не в субботу к вечеру.

— Скажу, ваше благородие.

После Свиридова Волков подошёл к первой роте. Первая строилась на дальнем краю полосы под Зябликовым.

— Старший унтер. Девять человек ко мне, по моему выбору.

— Слушаюсь.

Волков выбрал не лучших и не худших. Выбрал тех, кого ещё не видел в работе: трёх артурских из пятой роты, четверых из пополнения и двоих, чьи лица показались ему просто внимательными. Один из этих внимательных был Долгушин.

Девять человек встали перед ним коротким полукругом.

— Слушайте. — Волков говорил ровно, не повышая. — В уставе пехотный взвод ходит цепью. В цепи человек идёт рядом с человеком; в цепи каждый — под огнём наравне; в цепи, когда падает один, остальные идут дальше. Это устав. Это работает там, где работает.

Волков переложил перчатку из левой руки в правую и дал ей лечь свободно.

— Сегодня мы будем учиться другому. Не вместо устава — вдобавок. На участках, где цепь не работает, то есть где открыто, далеко и под пулемётом, мы будем ходить тройкой.

Он сделал шаг вперёд, развёл руки чуть в стороны.

— Тройка — это три человека. Двое — стрелки. Третий — подносчик. Подносчик не «подсобный», не «хозяйственник» и не лишний. Подносчик — это тот, кто несёт с собой запас патронов и гранат и кому ничего больше нельзя поручить. У него на рогожке должен быть чёткий запас, посчитанный, не «сколько навалили». В тройке все трое идут не в шеренгу, а уступом: один впереди, второй чуть сзади и в стороне на пять шагов, третий — подносчик — ещё на пять и за вторым. Перебежками. Никто не идёт двумя ногами вместе с другим. Когда впередний бежит — двое лежат и стреляют. Когда лёг впередний — бегут двое. Никогда — все трое. Никогда — никого вместе по одной линии.

Из строя кто-то — Перегуд, тонкий, бритый, с тёмными глазами, — вытянул шею.

— Ваше высокоблагородие, разрешите вопрос.

— Спрашивайте, Перегуд.

— А в атаке как? Если на штык?

— Тройка на штык не ходит. На штык ходит вся рота. Тройка — это до штыка. Тройка нужна там, где штыка ещё нет, а пуля уже есть. То есть — на сто шагов до японской линии и до неё. Когда подошли — тройка превращается в трёх человек роты. И идут уже как рота.

Перегуд опустил голову — не кивком, а так, как делает человек, знающий, что ответ ему пригодится через две недели.

— Старший в тройке, — продолжил Волков, — не я и не Калачёв. Старший назначается из этих троих, из стрелков. Старший отвечает за подносчика и за товарища. Если пал старший — старшим становится второй стрелок без команды; подносчик не становится старшим никогда. Подносчик — ученик до тех пор, пока не покажет, что он стрелок.

Волков прошёл взглядом по полукругу — медленно, без выбора в первую секунду, чтобы каждый успел подобраться.

— Долгушин.

— Я, ваше благородие.

— Назначаю тебя сегодня подносчиком.

— Слушаюсь… — голос дрогнул, выправился. — А когда же мы пойдём, ваше благородие?

Волков, не отводя глаз, ответил:

— Когда я скажу. И не раньше. Сегодня — учим.

Долгушин — лицо мальчишеское — вытянулся ещё раз.

— Зябликов.

— Я, ваше благородие.

— Разбейте девятерых на три тройки. По вашей оценке: кто кого тянет, кто кого замедляет — учтите. Старшего я назначу сам.

Зябликов разбил хорошо: артурского к двум новичкам в каждой тройке, чтобы старая школа держала молодую руку. Старшими Волков назначил трёх артурских. Подносчиками — Долгушина и ещё двоих.

Полоса в сорок шагов между первым и вторым бруствером прошла трижды. Первая попытка вышла из рук вон: подносчики не пригибались как должно; артурский старший в одной из троек побежал сам и не дождался команды; во второй тройке стрелок-подносчик, привыкший к строевой шеренге, после первой перебежки встал на колено в линию с товарищем, а не в стороне. Все эти ошибки Волков назвал поимённо.