Эшелон тронулся.

Волков стоял ровно, опустив руку, и смотрел, как в окнах третьего и четвёртого вагона мелькают белые повязки на плечах сестёр, серые шинели врачей, потом просто стёкла, потом — пустые рельсы. Когда хвост эшелона ушёл за стрелку, он повернулся и пошёл к Огневу, который уже держал у ноги его дорожный мешок.

В комендатуру он попал через час. Дежурный поручик — фамилию Волков сразу не запомнил, потому что фамилия была одной из тех, какие у штабных адъютантов как будто заранее стираются, — раскрыл папку, подобрал оттуда два листа, сверил с предписанием, проставил время, поставил печать.

— Капитан Волков. Отдельный штурмовой батальон, расквартирован при штабе третьей Маньчжурской армии, в Янтае. Сдаёт поручик Аскинадзе. Эшелон до Янтая в четырнадцать ноль пять, второй путь.

— Так точно.

— На совещание у командующего вы пока не вызываетесь. Если будет вызов — известит подполковник Якубович.

— Понял.

Дежурный поднял голову — на секунду, — и Волков увидел в этом подъёме то самое узкое любопытство, которое штабные в эти дни всегда пытались спрятать и не всегда умели.

— Вы из Артура, ваше высокоблагородие?

— Из Артура, поручик.

— Да.

Это не было ни вопросом, ни ответом. Это было «да» того сорта, которое штабному скажешь, когда не знаешь, как иначе закрыть фразу. Волков ждать не стал, забрал предписание и вышел.

Огнев был во дворе. Курапов — фельдшер, которого в Янтае ему ещё предстояло увидеть, — и двое из новой пополнения, которых Волков по-настоящему ещё не знал, сидели на саквояжах. Между Огневым и старшим унтер-офицером в общем вагоне эшелона состоялся за время остановки короткий разговор; Волков понял это по тому, как Огнев, увидев его, мотнул головой:

— Кравченко с нами. Степан Игнатьевич.

— В каком вагоне?

— Пятый, общий. Я ему сказал, чтоб без надобности не показывался, пока не дойдём до Янтая.

— Хорошо.

Старший унтер-офицер пятой роты артурского форта номер три, Степан Игнатьевич Кравченко — крупный, квадратный, с лицом, в котором не было ни одной лишней мышцы, — выглянул из-за вагона на одну секунду, увидел Волкова, слегка приподнял подбородок (это и был его поклон), и снова исчез. Это был привет.

Волков ответил так же — углом подбородка, незаметно.

Эшелон до Янтая отошёл в две минуты третьего.

В Янтае их встретили засветло — как и обещал Якубович. Поезд стал у разгрузочной платформы, заваленной по обочинам тёмными ящиками с маркировкой третьей Маньчжурской армии и стопками обвязанных верёвкой палаток. Пахло мокрой соломой, конским потом и едкой берёзовой смолой от свежесрубленных кольев. На путях стояли две санитарные двуколки и одна штабная, при которой сидел казак с отвернувшейся от ветра щекой.

У платформы Волкова ждал поручик.

Высокий, худощавый, в шинели, перешитой явно по чужой мерке и потому слегка коротковатой в плечах. Лицо у него было умное, аккуратное и заметно усталое — той усталостью, которая бывает у человека, который полтора месяца держит на себе чужое подразделение.

— Поручик Аскинадзе, ваше высокоблагородие.

— Капитан Волков.

— Имею предписание сдать вам отдельный штурмовой батальон при штабе третьей армии. Разрешите доложить состав.

— Доложите.

Аскинадзе доложил. Делал он это коротко, по-штабному: шесть рот стрелковых; пулемётная команда — восемь «Максимов» с расчётами, шесть полностью укомплектованных, два с неполным боекомплектом; артиллерийское придание — четыре трёхдюймовки и две горные пушки, при четырёх упряжках; четыре экспериментальных ручных гранатомёта с приложенной запиской из мастерских — «к работе не доведено, рекомендуется дополнительная проверка»; сапёрный взвод; гранатомётчики при первой и третьей ротах; конная связь — двенадцать человек с лошадьми и трубками сигнальными; перевязочный пункт при батальоне — фельдшер, два санитара, три повозки. Шестьсот двенадцать нижних чинов. Восемнадцать офицеров, считая его самого.

— Списки?

— Полные, ваше высокоблагородие. Списки именные, по ротам, с пометками о боевом опыте — кто откуда. Часть людей — артурские. Часть — пополнение, конец зимы, в большинстве впервые в Маньчжурии.

— Хорошо, поручик. Принимаю. Разрешите при необходимости опираться на вас в первые недели.

— Разрешаю, ваше высокоблагородие. — Аскинадзе на секунду остановился, как будто хотел добавить ещё что-то, но не добавил. — Если позволите — у меня к вам один частный.

— Слушаю.

— Половина части — необстрелянные. — Он сказал это тихо, для одного Волкова, не для записывающего унтера за плечом. — Я делал, что мог. Но я полтора месяца держал на двух дисциплинарных приказах и одной молитве. Вам нужно будет учить.

— Знаю.

— И ещё. — Он посмотрел в сторону. — Подполковник Якубович этой части не любит. Я не знаю — почему. Но надо иметь в виду.

— Спасибо, поручик.

— Не за что, ваше высокоблагородие.

Они тронулись с платформы вверх — по укатанной дороге, мимо крайних фанз, к лагерю, который начинался сразу за невысоким ельником. Шлагбаум был свежий, едва оструганный, и часовой при нём — молодой нижний чин, лицо незнакомое, на скуле тёмная подсохшая ссадина — встал так, как встают новобранцы на первой неделе: чуть на пол-шага дальше, чем нужно, и при этом с лицом, в котором было больше старания, чем умения.

— Кто на посту? — спросил Аскинадзе тихо, уже мимоходом.

— Долгушин, — сказал шедший рядом фельдфебель — кряжистый, седоватый, с мокрой от пара бородой. — Иван. Семипалатинская.

— Калачёв?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Фельдфебель батальона. Сегодня в наряде по караулам.

Аскинадзе только повёл плечом — мол, не моё дело, — и больше ничего не сказал.

Долгушин у шлагбаума, увидев процессию, вытянулся как мог и козырнул — не по-уставному ровно, а по-новобранчески старательно, чуть слишком широко взмахнув рукой. Волков ответил легче, чем по строю — не для того, чтобы выделить мальчишку, а для того, чтобы не пугать. Часовой пропустил их и снова стал у шлагбаума, и в этот момент стало видно, как он выдохнул — одним долгим выдохом, подростковым, неуставным.

За шлагбаумом начинался батальон.

Это была не крепость и не полк. Это был лагерь полевого образца, в котором всё стояло так, как ставит человек, у которого есть устав и нет лишних суток: штабная палатка крупнее остальных, на ней уже флажок, плотный и немного отсыревший; две линии ротных шатров, по три на сторону; кухни в дальнем конце, дымы стояли белой полосой; коновязи слева; артиллерийская позиция Ржевского, к которой Аскинадзе только-только начал переводить трёхдюймовки, ещё не была вполне готова, и Волков увидел это с одного взгляда, по тому, как стояли передки. Вдоль ближнего края лагеря шла учебная полоса с земляными брустверами, за которыми ещё горели костерки сапёров — позже стало ясно, что это не костерки, а коптящие свечи в жестянках, расставленные для разметки ночной работы. Перевязочный пункт — две парусиновых палатки с белым крестом — был ближе всего к штабной и явно по требованию того же Аскинадзе, который не хотел, чтобы раненые ходили лагерем дольше, чем нужно.

У штабной палатки их ждали офицеры — построились не широким фронтом, как на смотр, а плотно, в две неровные шеренги, как строятся не для парада, а для дела. Восемнадцать человек. В первой шеренге — Аскинадзе занимал крайнее место, дальше — те, кого Волков ещё не знал по имени; во второй — двое-трое лиц, в которых что-то отзывалось артурское, но он не стал на этом задерживаться. Время для лиц придёт завтра.

Калачёв — фельдфебель батальона — стоял отдельно, чуть в стороне, как и положено фельдфебелю, который сегодня в наряде. Лицо у него было каменное, ровное, такое, какое в строю бывает у человека, который в эту минуту не думает о вас лично, а думает о том, чтобы ни один из его людей не сделал лишнего движения.

— Господа офицеры. — Аскинадзе шагнул в сторону. — Капитан Волков, командир отдельного штурмового батальона.