Перрон был длинный, каменный, наскоро надстроенный деревянными помостами, и весь покрыт людьми — не толпой, а той сложной военной плотностью, в которой каждый стоит, как ему положено: казачий разъезд у восточного края, санитарные двуколки у западного, носильщики-китайцы посредине. Где-то у второго пути выгружался артиллерийский расчёт; передки сняли с платформы, лошадей подавали по одной, и унтер с папахой, надвинутой по-фельдфебельски на брови, считал за всех. На фронтоне станционного здания висел трёхцветный флаг и под ним — японский, перечёркнутый крест-накрест двумя ровными линиями известью. Известь была свежая.

Воздух пах углём, конским потом и карболкой. Вторая запах — карболка — означал, что санитарные эшелоны идут через эту станцию ежедневно.

Из вагона Волков спустился вторым — после Огнева, который, по неизменному артурскому правилу, всегда выходил первым проверить ступеньку, — и сразу увидел человека, к которому его должны были выпустить.

Подполковник стоял в трёх шагах от вагона, в шинели генерального штаба, прямой, как в кабинете. Не молодой, не старый; немного выше среднего роста; лицо ровное, без той мелкой усталости, которую в эту весну носили все, кто работал на маньчжурском фронте. Перчатки в левой руке. Правая — у бортовой пуговицы шинели. Ни казака, ни адъютанта позади — только ординарец в двух шагах, с папкой.

Волков отдал честь.

— Капитан Волков, прибыл по предписанию.

— Подполковник Якубович. Оперативный отдел штаба Маньчжурских армий. Мне поручено вас встретить.

Голос у Якубовича был ровный — без любезности, без неприязни, без интереса. Это был голос человека, который встречает не вас, а бумагу за вами.

— Пройдёмте, — сказал он. — В стороне.

Они отошли к стене вокзала, подальше от санитарного движения. Ординарец остался с папкой в трёх шагах. Огнев остановился возле вагона, делая вид, что занят шинелью; Ржевский, выйдя на перрон, прошёл мимо, не повернув головы, и встал у телеграфной будки. Кондратенко из вагона ещё не выходил — от платформы донеслось «осторожно, ваше превосходительство», и стало ясно, что Рашевский подаёт ему руку.

Якубович, не оборачиваясь на это движение, открыл правую перчатку и заговорил.

— Капитан. Положение я повторять не стану, оно вам известно. Я скажу о другом. Вы прибыли с фронтовой репутацией, у которой здесь, в штабе, есть и сторонники, и противники. Это, — он сделал короткий жест пальцами, — меня не касается. Меня касается порядок.

— Понимаю.

— Не уверен, что понимаете до конца. Поэтому обозначу.

Он смотрел на Волкова прямо, без отведённых глаз, и говорил так, как будто диктовал писарю.

— Все ваши рапорты — через мой кабинет. Все отношения по линии оперативного отдела — через мой кабинет. Любая бумага, которую вы намерены подать командующему или его помощникам по штабу армии, проходит сначала ко мне. Это не обсуждается, капитан. Это и есть порядок.

— Слушаюсь.

— Далее. У вас отдельный штурмовой батальон в Янтае. Сдаст вам по описи поручик Аскинадзе. Поручик Аскинадзе — добросовестный офицер. У меня к нему по сей день претензий нет, и я бы хотел, чтобы у вас их тоже не было без серьёзного повода.

— Понял.

— Численность, оружие и наличный состав — в этой папке. — Он, не оборачиваясь, дал знак, и ординарец подал папку. — Батальон числится при штабе третьей армии. Оперативное применение — через мой отдел. Это вы для себя пометьте сразу. Вы пройдёте предписание у дежурного по комендатуре, потом обедаете, потом эшелон до Янтая. До Янтая четыре часа, если без задержек. С задержками — пять. Прибудете засветло.

— Так точно.

— Что касается вашего предполагаемого вступления в любые штабные совещания — я вас извещу. Сами не записывайтесь и не просите.

— Слушаюсь.

Он проговорил это уже автоматически. Якубович, кажется, услышал автоматизм, потому что чуть повернул голову.

— Капитан. Ещё одно.

— Слушаю.

— Я знаком с делом капитана Д. А. Волкова. Не лично с вами — с делом. И у меня нет оснований ни не верить ему, ни верить вне меры. Здесь это не принято — действовать вне порядка, опираясь на репутацию. Если вы попробуете действовать вне порядка, я буду действовать против вас. Это, — он коротко и равнодушно усмехнулся, — единственное, в чём я могу сегодня быть для вас вполне ясен.

— Я услышал, господин подполковник.

— Хорошо.

Он сделал короткий поклон головы — это нельзя было даже считать кивком, это была просто отметка конца разговора, — и повернулся в сторону вокзального здания. Через два шага остановился, не поворачиваясь:

— Капитан.

— Слушаю.

— Генерал-майор Кондратенко в Янтае не появится. У него своя дорога.

— Я знаю.

— Это я говорю не вам в укор. Это я говорю на случай, если у вас в голове есть мысль о том, что у вас есть в Маньчжурии прикрытие. У вас здесь прикрытия нет. У вас здесь только порядок.

— Понял.

Якубович больше ничего не сказал и пошёл к вокзалу. Ординарец двинулся за ним, не оглянувшись.

Волков перевёл дыхание — коротко, в один счёт, — и пошёл к Огневу.

Кондратенко он застал у второго пути, у маленькой штабной двуколки, которая ждала его прямо у вагона. Шинель на генерале сидела свободно — он за зиму осунулся, и Рашевский, стоявший рядом, смотрел не на него, а на ремни укладки, как будто проверяя, не перетянули ли. Это была деликатная форма заботы.

Волков подошёл, отдал честь.

— Ваше превосходительство.

— Дмитрий Алексеевич.

— До штаба — попутчики ещё.

— Нет, — сказал Кондратенко. — Меня здесь перехватывают. Прямо у вагона. Прямо сейчас.

Он улыбнулся одним углом рта.

— Так быстрее. И умнее. Я в Янтае только мешал бы.

— Не мешали бы.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал он мягче. — Не мешал бы — это сейчас вам кажется. Через неделю в Янтае, без меня, вам будет лучше работать. Вы мне не верите?

— Верю.

— Ну вот.

Они помолчали. На втором пути забили колокол — длинно, два раза, — и где-то внутри вокзала задудел свисток. Санитарный поезд — Волков уже понял, который, — собирался к отправке.

Кондратенко протянул правую руку. Не для рукопожатия по чину, а просто. Волков — после короткой секунды — пожал.

— Если вам понадобится от меня бумага — пишите, — сказал Кондратенко тихо. — Я не обещаю быстро. Я обещаю — дойдёт. И ещё. — Он не выпустил руки. — Я не отец вам и не духовник. Но когда здесь начнёт давить, помните: давит не Якубович. Давит порядок. На порядок не сердятся. С ним работают.

— Понял, Роман Исидорович.

— Идите.

Волков отдал честь, повернулся через плечо и пошёл вдоль перрона. Сзади Рашевский подавал генералу руку для подножки, а двуколка тонко, по-маньчжурски, скрипнула колесом.

У западного края платформы, у санитарного эшелона, стояла Берсенева. Она увидела его издалека — первой, — и не двинулась навстречу. Анна Игнатьевна была уже в вагоне, в тамбуре, и оттуда раздавался её ровный голос, перечисляющий что-то по списку.

Волков подошёл.

— Наталья Дмитриевна.

— Дмитрий Алексеевич.

— Береги себя.

— Ты тоже.

Он не сказал «приду». Она не сказала «жду». Это было их давнее, артурское — не закрывать словами того, что стояло между ними как работа, а не как обещание.

Она протянула руку — не для рукопожатия, а просто положила пальцы на обшлаг его шинели, у самого предплечья, и подержала там ладонь долю секунды дольше, чем нужно для прикосновения. Это была пауза. Не обещание.

— До Лаояна доедешь — телеграфируй, — сказал он.

— Хорошо.

— И Анне Игнатьевне передай поклон.

— Передам.

Она убрала руку — тыльной стороной ладони поправила прядь у виска, тот самый жест — и пошла к подножке. Анна Игнатьевна, не оглядываясь, протянула ей сверху руку. Берсенева поднялась, обернулась один раз — коротко, без улыбки, — и закрыла за собой дверь.

Свисток прошёл по платформе.