Гарнизонный госпиталь Порт-Артура в начале октября тысяча девятьсот третьего года был ещё госпиталем мирного времени: невысокое одноэтажное здание с двумя боковыми пристройками, три ступеньки парадного крыльца, на которых обычно сушили носилки после ремонта; чисто выметенный двор с одной хилой акацией; запах свежей карболки от двух дюжих санитаров, мывших коридор хлоркой и водой так, как моют его люди, не имеющие представления о том, что через год тот же коридор будет пропитан совершенно иной жидкостью.

Старший фельдшер в пристойной заношенной куртке принял Лыкова в приёмном покое — узкой комнате с двумя кроватями, ширмой, столом для перевязок, стеклянным шкафчиком, — осмотрел руку, поднял брови, обронил «доктор Сергеев на операции, будет минут через сорок», и, перехватив взгляд Волкова, добавил, не меняя интонации:

— Сестра Берсенева приготовит. Если велите.

Если велите. Маленькое, едва заметное, подчёркнуто служебное «если велите» — служебная вежливость к офицеру, на чьего солдата сейчас будут смотреть профессионально, — в этом «если» уже сидела фигура самой Берсеневой: фельдшер не сказал «приготовлю я», и не сказал «положим до доктора», и не сказал «зайдите потом», а назвал имя; и в этом коротком назывании было больше уважения к человеку, чем в любой характеристике, которую Волков мог бы услышать в собрании за весь предстоящий вечер.

— Велю, разумеется. Зовите.

Берсенева в тот же миг вышла из соседней комнаты не торопясь и не медленно — тем особенным средним темпом, каким двигаются люди, у которых работа давно перестала быть событием, а стала ритмом. Не красавица. Это нужно было отметить спокойно, для протокола: красавицы в Порт-Артуре были, и Волков их видел в офицерском собрании на той же неделе, и они не оставили в нём никакого следа: правильные лица, правильные причёски, правильная манера наклонять голову так, чтобы свет от лампы падал на скулу, — этот тип женщин он научился узнавать ещё в той, прежней, своей жизни, и научился, признаться, проходить мимо них без особого внутреннего протеста. Берсенева была не из этих.

Среднего роста, не хрупкая, широкие, не девичьи плечи под передником; каштановые волосы собраны просто, на затылке, без локонов и без всякой попытки оживить причёску у виска; лицо живое и умное, с упрямым подбородком и тёмными глазами, в которых, как показалось Волкову при первом взгляде, давно поселилась короткая, спокойная насмешливость профессионала, которому больше не объясняют, что у людей в человеческом теле бывают части, на которые в обществе не принято смотреть. На правом запястье, чуть выше манжеты, — давний коричневатый узкий ожог, какой остаётся у людей, неосторожно опрокинувших на руку свечной воск или горячее железо.

Берсенева поздоровалась глазами, не отвлекаясь на форму обращения; кивком указала Лыкову, куда лечь; отвернула рукав сама, сама размотала ту тряпку, которую он за ночь намотал поверх костяшки; и за всё это время, секунд тридцать, не произнесла ни одного слова. Только когда увидела руку — а рука у Лыкова была такая, что Огнев сзади тихо втянул в себя воздух, — она коротко, без эмоции, выговорила:

— Нагноение глубокое. Вскрытие нужно. Доктор будет через сорок минут.

И только после этого подняла глаза на Волкова — не кокетливо, не приветственно, не оценивая его форму или его чин, а так, как смотрит человек, который проверил содержимое своей задачи и теперь сверяет её с человеком, который эту задачу принёс.

— Вы его командир, штабс-капитан?

— Так точно. Штабс-капитан Волков, двадцать пятого Восточно-Сибирского стрелкового.

— Он у вас давно с этим?

— Дней пять, как стал руку прижимать. Мы заметили вчера вечером.

— Дней пять, — повторила она ровно, и в этом повторе у неё не было упрёка, был только короткий точный учёт. — В следующий раз присылайте на третий, штабс-капитан. Не по геройству, а по уму. Жилы у вас в руке у каждого солдата свои, новых не выдают.

— Учту, сестра, — обронил Волков ровно.

— Учтите, штабс-капитан, — отозвалась она и снова отвернулась к Лыкову, проверила пульс на запястье левой руки, на той, которая была здорова, чтобы не спутать своё с его, и спросила негромко:

— Терпеть будем, Лыков?

— Так точно. — Лыков смотрел в потолок. — Не маленький.

— Ну вот и хорошо, голубчик.

Берсенева достала из стеклянного шкафчика бутылку с тёмной жидкостью, вату, металлическую миску, длинный пинцет; всё это — без театральных движений, без оглядки на офицера, без того особого самопредставления, к которому Волков успел привыкнуть в иных госпиталях иных эпох. Огнев, мельком взглянув на ротного, отступил к окну; он не любил карболки, и, как все люди, у которых жизнь прошла рядом с физическими состояниями других, он ушёл из её рабочего пространства, чтобы не мешать.

— Я вас, штабс-капитан, не задерживаю.

Берсенева оторвала вату, обмакнула в бутылку, подняла глаза на одно мгновение.

— К пяти часам зайдите. Я скажу, можно ли его на квартиру или у нас на сутки.

— Зайду к пяти, — отозвался Волков и задержался в дверях ровно на ту секунду, какую в его положении задержаться было можно, не давая повода ни ей, ни самому себе для лишних догадок, и вышел в коридор, в запах хлорки. Огнев догнал ротного на крыльце.

— Ваше благородие, дозвольте.

— Что, Тихон Савельевич?

— Эта барышня, — выговорил Огнев и не закончил. Волков не закончил за него.

— Я вижу, — ответил ротный. — Я вижу.

Внутри, тихо, как пишут в маленькую жестянку под печкой, шло одно слово: запомни.

К пяти Волков вернулся в госпиталь один. Берсенева встретила его в коридоре, не в приёмном покое, и доложила сухо, деловым тоном, в котором не было ни облегчения, ни скрытого торжества, какие бывают у медицинских людей после удачной операции, — была только привычная фактическая сводка:

— Вскрыли. Чисто. На сутки у нас, потом в команду на неделю без полевой нагрузки. Через десять дней — вернётся.

— Благодарю, сестра.

— Это моя работа, штабс-капитан. Не за что благодарить.

Берсенева хотела отвернуться, но не отвернулась — выдержала ту короткую паузу, которой опытные медицинские люди дают понять, что у них ещё одно слово, и они говорят его не из вежливости, а потому, что оно нужно по делу.

— И ещё, штабс-капитан. Если у вас в роте такие, как этот ваш Лыков, — не один, я хочу сказать, — то пришлите ко мне фельдфебеля на полтора часа в среду. Я ему покажу, что делать на третий день, чтобы вы не возили мне сюда таких на восьмой.

— Пришлю с фельдфебелем.

— В среду к десяти. Спросите старшего фельдшера.

— Спрошу непременно.

Берсенева вгляделась в офицера ещё одну секунду — без выражения, без приветливости и без укоризны, — и пошла к себе. Волков вышел во двор, постоял у акации, в которой ветер двигал последние сухие листья, и не пошёл сразу к лошади; постоял ещё. Потом всё-таки пошёл.

В офицерское собрание двадцать пятого полка Волков отправился к восьми, не потому, что хотел туда идти, а потому, что три бутылки коньяка, которые ему нужны были к концу недели, сами в город не приедут, и потому, что Селиванов — чьим именем за последний месяц не раз пришлось пользоваться как ширмой — играл по средам в винт с двумя людьми, у одного из которых, как Волков знал ещё с прошлой пятницы, в порту был свой человек; а в Порт-Артуре, как и в любой крепости с морскими воротами, всё, что приходило сухопутному гарнизону морем — рельсы, цемент, инструмент, проволока на крепостные работы, — выгружалось с пароходов и шло через распорядительность командира порта, и потому всё, что нужно было достать поверх ведомостей, доставали через флот.

Зал собрания был тот же, что и обычно по вечерам: длинный стол, газеты, пианино с потёртой клавиатурой, дежурная бутылка местного шампанского у официанта, несколько ламп с мутноватыми зелёными абажурами, табачный дым, в котором лица знакомых офицеров приобретали ту особую осеннюю мягкость, которая с приближением зимы будет уходить и которую в этом дыму уже невозможно было не считать прощальной.